Виктор Ступников – Духолов (страница 5)
— Правило первое, здоровяк. Сачок — это для бабочек. Для духов нужны мозги и тишина.
— И войлок, — встрял Велес из-за моей спины.
— И войлок, — согласился я. — Подними железяку с пола, пока о неё кто-нибудь не запнулся.
Бран кивнул так, словно я ему открыл тайну мироздания, и пошёл поднимать сачок на цыпочках, осторожно, как будто боялся разбудить ещё какого-нибудь духа.
Мы расселись: мастер на своём верстаке, я на табурете, Бран на перевёрнутом ящике у двери, с сачком на коленях, как послушный пёс с палкой. Я достал из сумки утреннюю плошку с Духом Зернового Тепла и поставил на стол. Дерево тихо пульсировало под пальцами, и по столешнице растекалось еле уловимое уютное тепло.
— Хороший экземпляр, — оценил Велес, прищурившись. — Только в ясень его, не в сосну. Густав искал оберег от сырости. Если хорошо сделать, даст за такого в ясене не три, а три с половиной. И булку в придачу.
— Я и сам думал про ясень.
— Думал он. Все вы думаете, пока я не подскажу.
Я отхлебнул иван-чай, обжёг язык и подумал, что утро удалось на славу. Минимум три серебряных за Эхо, золотой за Тень, минус четверть мастеру, плюс новый напарник, который выглядит как ходячая катастрофа, но весит, по моим прикидкам, как небольшой шкаф. С таким трамплином далеко можно прыгнуть, проверено.
Бадух!
Дверь лавки от пинка снаружи влетела в стену так, что с притолоки посыпалась мелкая щепа. Кружки на верстаке подпрыгнули, узел с духом обиженно вжикнул.
На пороге, занимая собой почти весь дверной проём, стоял десятник Тарас, местный стражник. Усы топорщились боевым веером, на животе кожаный пояс с тремя пряжками подряд, на плече арбалет, а на лице выражение человека, который пришёл портить людям утро и пришёл не зря.
Маленькие глазки скользнули по разгромленной мастерской, по разбитому окну, по сачку у Брана на коленях и остановились на мне.
— Так-так-так, — пророкотал Тарас, и под его сапогом хрустнул осколок Велесовой кружки. — Бездельники.
Ну вот и очередной тетерев пожаловал.
Велес на верстаке тихо застонал и потянулся к кувшину медовухи, как утопающий к доске.
— Десятник, — сказал я ровно, не вставая. — Доброе утро. Чаю?
— Я тебе не чаю пришёл пить, Лучок, — мою кличку Тарас выговорил с тем особым удовольствием, с каким мясник выкладывает на прилавок самый жирный кусок. — Я пришёл с проверкой. И что же я наблюдаю? Разбитое окно. Сломанный инвентарь. Незарегистрированный магический выброс! У трёх соседей стёкла зазвенели, бабка Ходорыхина прибежала жаловаться, что у неё кошка со страху на стену полезла. — Толстый палец с обкусанным ногтем упёрся в скрученный плащ на верстаке. — А это что у нас за подозрительный свёрток гудит?
Из плаща, словно нарочно, донеслось утробное «вжжж». Бран нервно сглотнул и поторопился заслонить узел собственной спиной, хотя Тарас его уже и видел, и слышал.
В прошлой жизни я однажды три часа разговаривал с инспектором лесхоза, который пришёл штрафовать нашу экспедицию за «несанкционированное гнездовое наблюдение». Через три часа инспектор ел с нами уху, рассказывал про дочку и обещал «прикрыть на местах, если что». Я с тех пор знал главное: с тетеревом нельзя спорить. С тетеревом нужно соглашаться так обволакивающе, чтобы он сам забыл, зачем распушил перья.
Сбоку, мелким научным почерком, проступила одинокая строка:
Спасибо, я заметил.
Я поставил кружку и медленно встал — плавно, как встаёт хозяин дома, когда гостя пора усадить. Тарас на полступни откатился назад: привык, видимо, что юнцы при его виде либо лезут в драку, либо втягивают голову в плечи. Я не сделал ни того, ни другого, и десятника это сбило с темпа.
— Господин десятник, — сказал я мягко. — Вы абсолютно правы.
Усы Тараса замерли на половине движения.
— Чего?
— Абсолютно правы. Окно разбито, инвентарь повреждён, выброс был, не отрицаю. Бабка Ходорыхина, кошка, всё как вы говорите. Грубейшее нарушение «Уложения о хранении одушевлённой маны в жилых кварталах», параграф седьмой, пункт «в», если не путаю.
Я не помнил никакого параграфа седьмого и даже не был уверен, что в этих уложениях есть параграфы. Но Тарас вытянулся и важно кивнул, потому что когда тебе цитируют параграф, нужно кивать, иначе как ты потом будешь сам им угрожать.
— Вот именно, — пророкотал он. — Семь «в». Молодец, что грамотный. Тем более штраф.
— Безусловно, штраф, — кивнул я. — Поэтому, если позволите, оформим всё по правилам. Сядем, заполним бумаги, выслушаем вашу профессиональную консультацию. Бран, налей десятнику чаю.
Бран подскочил к ящику с посудой с такой готовностью, что чуть его не перевернул, поймал мой взгляд, замедлился и налил кипятку так бережно, как только мог при его комплекции.
— Я при исполнении, — буркнул Тарас, косясь на кружку, из которой тянулся уютный парок с запахом иван-чая и мёда.
— Так это не выпивка, господин десятник, это лечебный отвар. У вас служба нервная.
Тарас фыркнул в усы, но опустил свою тушу на табурет. Табурет тихо охнул и устоял. Я мысленно поставил ему галочку.
Пока десятник снисходительно нюхал пар, моя левая рука ушла к плошке на верстаке. Лёгкая осиновая плошка с Якорем на дне, внутри мирно дремал утренний Дух Зернового Тепла. Подвид Амбарный, склонный к покою и сонной благости — той самой, что делает зерно лежалым и тёплым. А ещё, как я выяснил два дня назад в разговоре с Велесом, эта благость прекрасно работает на крупных млекопитающих с дефицитом сна. Как успокоительное.
Я насыпал в плошку свежих сухарей из хлебницы и поставил перед Тарасом, будто миску с закуской.
— Угощайтесь, господин десятник.
Тарас потянулся за сухарями и взял плошку в руку. От дерева к его ладони прошла короткая тёплая волна. Дух зевнул в своём домике, потянулся усиками, обнаружил рядом большое нервное тело и удовлетворённо к нему прижался — незаметно для самого десятника.
В прошлой жизни за такой фокус с должностным лицом я лишился бы лицензии, гранта и доброго имени, причём в один день. Совесть моя шевельнулась, приподняла голову, оценила разницу между сонным благодушием и пятью серебряными штрафа, которых у лавки не было, и легла обратно. Но галочку себе я поставил и тут: жульничаю. Пусть мягко, пусть во благо, но жульничаю, и злоупотреблять этим не стоит.
— Ну так, значит, штраф, — продолжил Тарас, уже жуя сухарь. — Пять серебряных. По уложению.
— Пять серебряных, — согласился я. — Справедливо. Хотя окно мы вставим к завтрашнему дню за свой счёт, инвентарь уже чиним, а выброс, строго говоря, был погашен до прибытия стражи силами самой мастерской. Что, насколько я понимаю, по тому же уложению считается добровольным устранением.
— Добровольным устранением, — повторил Тарас медленнее. Сухарь хрустел у него за усами, тёплая плошка грела ладонь, и было видно, как формулировка укладывается в нём поудобнее, словно кот на подушке.
— А парень-то у вас новый, — он повёл подбородком в сторону Брана. — Здоровый! В стражу не звали? Нам нужны крепкие.
Бран открыл рот. Я наступил ему на ногу, мягко, но точно по большому пальцу. Бран закрыл рот.
— Подумаем, господин десятник. Парень способный, но пока учится.
— Учиться — это правильно, — Тарас отхлебнул и вдруг расплылся в усах в широкой тёплой улыбке. — Я вот в его годы пироги с печёнкой у матери с подоконника таскал. А усы три года росли как мышиный хвост, пока не загустели.
Велес смотрел на меня с верстака так, словно я у него на глазах превратил воду в медовуху. Бран жевал собственный кулак, чтобы не заржать.
Через десять минут Тарас допил вторую кружку, тяжело поднялся, поставил плошку на стол и оглядел мастерскую, словно впервые её видел.
— Хорошо у вас тут, — сказал он мечтательно. — Травами пахнет. Стружкой. По-домашнему.
— А штраф?.. — осторожно подал голос Велес.
— Какой штраф, — отмахнулся Тарас уже от двери. — Окно вставите. Я в следующий обход загляну, проверю. И чаю ещё высушите, у вас тут чай лечебный.
Дверь за ним закрылась мягко, без хлопка. Мы трое молчали ещё секунд десять. Потом Велес медленно опустил кувшин на стол, аккуратно, как реликвию, и произнёс с уважением:
— Лука, ну ты молоток. Весь в меня.
Бран выпустил кулак изо рта и гулко расхохотался на всю мастерскую, так что задребезжало уцелевшее окно.
— Лука! А меня так научишь зубы заговаривать?
— Научу, здоровяк. Только сначала уборка, таким видом мы клиентов распугаем. И, Велес, насчёт ясеня для Густава…
— Двадцать пять процентов. За готовую заготовку.
— Двадцать, но заготовку вырежу сам.
— По рукам.
Вскоре Бран загрёб обломки в мешок и ушёл во двор вырезать новые полки. Со двора донёсся деревянный треск и сосредоточенное сопение, переходящее в негромкий монолог о судьбе сачка и того, кто этот сачок придумал.
Велес слез с верстака, размял спину, охнул и плеснул в надколотую кружку медовухи на два пальца. Подумал, плеснул ещё на палец, сделал глоток и прикрыл глаза. Я смотрел, как с него стекают последние пятнадцать минут напряжения.
— Мастерски ты Тараса спровадил, — сказал он негромко. — Да и духа ловко спеленал. Ни капли паники: деревяху достал, руну вырезал, плащ мой выходной испохабил, в Брана ногой упёрся, в потолок прыгнул. С твоей прытью у нас дела быстро в гору пойдут.