Виктор Степанычев – Жара (страница 45)
А дальше все произошло совсем не так, как предполагал Веклемишев. Неустрашимый и мудрый Мамба-Шаку не удостоил пленника даже взглядом. Он подошел к трону, но не сел, а остановился и обвел зрителей тяжелым взглядом исподлобья. Крики и рукоплескания мгновенно стихли. Помедлив секунду, Мамба-Шаку резко выкинул вверх руку с посохом, ударил им о землю и начал говорить.
Веклемишев не понимал ни слова из речи «великого и ужасного». То, что это не африкаанс, было совершенно ясно. Вадим разобрался в командах «штурмана», которые звучали на этом языке, смеси английского, немецкого языков и нидерландского диалекта. Но то наречие, на каком сейчас говорил Мамба-Шаку, ему было незнакомо. Вероятно, это был язык зулу или, возможно, какое-то местное наречие. Ввиду отсутствия понимания того, что произносил оратор, Вадиму пришлось сконцентрироваться на его жестикуляции, для того чтобы попробовать разобраться, о чем идет речь.
Мамба-Шаку отрывисто выкрикивал фразы и отдельные слова, часто выбрасывая посох черепом в сторону зрителей. Пару раз и Веклемишев удостоился подобного жеста. Тон речи при этом был жесткий. И вообще в выступлении «мудрой мамбы» сквозила явная воинственная направленность. Скоро Вадиму надоело слушать то, что ему было совершенно непонятно, и вообще он устал от долгого стояния, а главное — от бессмысленности происходящего. Веклемишев пошевелил плечами, разминая затекшие мышцы, потянувшись, свел за спиной лопатки и неожиданно для себя и окружающих зевнул.
Сдавленный рык был ответом на его неподобающее поведение.
Вадим покосился на звук и обнаружил, что рычит и злобно при этом сверкает очами «штурман». При появлении Мамба-Шаку он ретировался с арены, заняв место неподалеку от пленника.
Веклемишев в ответ на недобрые проявления чувств соседа доброжелательно улыбнулся, за что получил предупреждение в виде недвусмысленного покачивания копьем. Ответить должным образом на недружественный жест «штурмана» он не успел, так как в это время выступление «великого и ужасного» закончилось, ознаменовавшись ревом множества глоток, что отвлекло внимание Вадима.
Мамба-Шаку с удовлетворением выслушал проявление чувств народа, качнул в знак одобрения леопардовой головой, после чего уселся на трон. Крепкие зулейки с опахалами, хотя жары особой и не было, стали усердно обмахивать ими грозного повелителя. К Мамба-Шаку наклонился один из двоих, стоящих за троном. Они перекинулись несколькими словами, после чего ряженый вышел на середину арены к воткнутому в землю копью и поднял руку, призывая к тишине.
— Братья! — торжественно обратился он к зрителям. — Наш вождь, неустрашимый Мамба-Шаку, напомнил всем нам, что зулусы — великий и гордый народ.
Толпа одобрительно загудела. Веклемишев с трудом, но понимал, о чем ведется речь, — оратор говорил на африкаанс.
— Мы помним добро и не прощаем зло. Этот белый, — ряженый выбросил руку в сторону Вадима, — причинил боль и страдания нашим братьям. И за это он должен понести самую суровую кару.
Зрители обратили взоры к пленнику и загудели еще громче. Вадиму крайне не понравились последние слова оратора. Конечно, черным браткам — братьям меньшим он накостылял, но не так уж и сильно, чтобы речь шла о страданиях и, соответственно, о суровой каре.
— Но наш Мамба-Шаку добр и мудр, — выкурил очередную порцию фимиама ряженый, — и не желает бессмысленного кровопролития.
«Ни хрена себе! Какое еще кровопролитие? Бессмысленного не желает, а хочет осмысленного? Они что, собираются надо мной суд Линча устроить? Мы так не договаривались, Шаку! — вихрем пронеслись в голове Веклемишева тревожные мысли. — И вообще, не пора ли ноги делать из этого цирка! Или все же стоит дослушать?…»
На всякий случай Вадим незаметно пробежал глазами по сторонам, подыскивая пути отхода. Три возможных направления бегства из четырех перекрыты зрителями, стоящими плечом к плечу, и охранниками. Да и для того, чтобы воспользоваться четвертым, требуется вырубить как минимум двоих и лишь после этого рвануть в проход между балаганом и покосившейся лачугой, сколоченной из ящиков из-под фруктов и дырявой фанеры. Поможет общая суматоха, и, если пуля не догонит, можно попробовать затеряться в лабиринте хибар.
Хотя как тут затеряешься, с белой физиономией, и в какую сторону выбираться?…
От размышлений о бегстве Веклемишева отвлек резкий выкрик оратора.
— Бой!!! Справедливость и доброта Мамба-Шаку не имеет границ. Вождь решил, что, если белый победит в рукопашной схватке трех зулусских воинов, он даст ему свободу.
Толпа радостно взревела, в отличие от Вадима, который произнес про себя несколько душевных фраз на посконно сермяжном, помянув зулусских предков до седьмого колена и их потомков, ныне живущих на свете с серьезными изъянами в моральном и физическом плане, которых бы через колено, ну и так далее…
Он в бешенстве повернулся к Мамба-Шаку и поймал его взгляд, прячущийся под головой леопарда. Веклемишев был готов поклясться, что в глубине глаз «справедливого и мудрого» скрывается если не смех, то уж ирония — точно. А вот и уголок рта на каменно застывшем лице Шаку совсем незаметно дернулся, явно сдерживая улыбку.
«Ах ты ж, морда черная! — скрипнул зубами Веклемишев. — Решил, значит, спектакль устроить? Зрелище для народа? А вот хрен тебе, а не бой! Пальцем не шевельну. А хотя… Хочешь боя? С тремя зулусами? Получишь! И какаву с чаем тоже. Ты сам этого захотел! И посмотрим, как выкручиваться будешь!»
Несколько мгновений Вадим сверлил глазами Мамба-Шаку, а потом презрительно дернул подбородком, отвернулся и исподлобья оглядел толпу. Зрители радостно волновались в ожидании предстоящего представления. Веклемишев рассмотрел, что волнение народа выливается во вполне материальное воплощение: черные руки над курчавыми головами машут зажатыми в них купюрами. А вон тот, не иначе букмекер, с авторучкой принимает деньги и делает отметки в записной книжке. И в этой стороне еще один…
«Ну что, ставки сделаны, господа зулусы? Кто на новенького поставил? Или спор в основном идет, в каком раунде меня завалят? — с усмешкой любовался суетой толпы Вадим. — Ох, рискуете, черные братья! Но кто не рискует, тот не пьет…
Кстати, а что здесь пьют с радости или горя? Ну да ладно, этот вопрос зададим попозже лично «мудрой Мамбе», а сейчас следует размяться».
Вадим не спеша расстегнул рубашку, снял ее и, не глядя, бросил охраннику, стоящему справа. Потом избавился от туфель и носков и двинулся на середину арены. С каждым его шагом гомон толпы становился все тише и тише. Глаза людей были прикованы к торсу Веклемишева. Он прекрасно знал, что их так заинтересовало: четыре пулевые отметины, пересекающие его грудь безобразной лентой от плеча к поясу, и несколько колото-резаных шрамов от холодного оружия.
Оцепенение народа длилось недолго. В толпе опять замелькали деньги, передаваемые из рук в руки, гомон усилился. Похоже, соотношение ставок стало меняться…
Глашатай, вытащив из земли воткнутое «штурманом» копье, поспешно удалился, освободив место белому бойцу. Вадим, не обращая внимания на окружающих, стал разминаться.
Долгая поездка в машине и получасовое стояние не лучшим образом сказались на его мышцах. Он прекрасно понимал, что много времени на разминку ему не дадут — народ жаждет драки и адреналина, поэтому прошелся по ускоренной комплексной методике. Через пару-тройку минут Веклемишев начал ощущать тепло в мышцах, кровь шустрее побежала по венам; а вот и связки заработали, поясница и плечевой пояс включились…
Неожиданно за спиной послышался глухой ритмичный бой. Не прерывая разминку, Вадим оглянулся на новые звуки. Пока он разминался, откуда-то притащили большой барабан в форме разрезанной дыни на трехногой подставке. Один из ряженых нещадно колотил в него двумя толстыми палками. Надо полагать, это и есть тот самый тамтам, воспетый в сказаниях об Африке.
Похоже, Веклемишев нарушил установленный порядок выхода бойцов на ринг. Следовало дождаться боя барабана. Это он понял, когда с места сорвался «штурман» и в очередной раз, пританцовывая, двинулся в обход зрителей. Глашатай от трона прокричал, что первым на арену выходит могучий боец Мекеба.
Вадим про себя заметил, что, во-первых, первым вышел он, а не этот черный парень. А во-вторых, было приятно, что объявление прозвучало достаточно корректно: «выходит первым». Значит, предполагали господа устроители, что будет и второй и третий боец…
На этот раз «штурман» танцевал без оружия, что давало ему возможность еще больше кривляться, потешая и разогревая народ. Хотя, какое кривлянье? Как специалист, Вадим мог рассмотреть, что его разминка немногим отличается от пляски зулуса. Под бой тамтама гибкое тело качалось из стороны в сторону, плечи ходили вперед-назад — работали поясничный отдел и плечевой пояс; ноги то заплетались кренделями, то с силой долбили землю; руки резко выстреливали, будто нанося удары невидимому противнику, а затем они же мягко вязали кружева сложных фигур, делая более эластичными связки.
Когда зулусский боец прошел полный круг под скандирование зрителей в такт его шагам: «Ме-ке-ба, Ме-ке-ба…», тамтам резко сменил ритм. Если до этого он бил примерно в темпе строевого шага — сто двадцать ударов в минуту, то сейчас его частота боя сократилась примерно вдвое. Судя по поведению соперника Веклемишева, смена ритма явилась сигналом перехода к следующему этапу представления.