Виктор Степанов – Серп Земли. Баллада о вечном древе (страница 69)

Алексей держал на ладони серый, рассыпчатый комочек земли и видел все это. Да-да, именно об этом говорили ему и аккуратно расчесанная граблями контрольно-следовая полоса, и по-солдатски опрятный в своем зелено-красном парадном мундире столб с гордо отблескивающим на солнце гербом страны…

Потом они сидели с Лавровым на бугре, лейтенант лениво жевал травинку и учил слушать тишину. Такой порядок — замри и послушай: ветка дерева, птица, ручей, огонек на той стороне, лай собаки скажут о многом. И не понять было — разыгрывал его лейтенант или нет, когда вдруг, привалясь к земле, приникая к ней ухом и приглашая проделать то же самое, спрашивал, что слышит Алексей.

Какой-то жучок шевелил травинкой, щекотал ухо — вот и все. «Плохо, — не скрывал разочарования Лавров, — значит, вы еще страдаете штатской глухотой. А ваши предки, между прочим, за сто верст слышали топот конницы».

Удивительно — всякий раз, начиная обход своего участка, Алексей смотрел на все глазами Лаврова, слышал иронический, с легкой дружеской подковыркой его голос: «Ну так что это такое — территория государства, товарищ Русанов?»

По всем правилам, на занятиях отвечать следовало бы так, что территорию государства составляют сухопутные пространства, национальные воды, земные недра, территориальные воды и лежащие над сушей, национальными и территориальными водами воздушные пространства. Это Алексей знал назубок, так же, как и то, что на севере территорию Советского Союза составляют границы полярного сектора: все земли и острова, как открытые, так и могущие быть открытыми в будущем, расположенные в Северном Ледовитом океане, между побережьем нашей страны и меридианами 32°4′35″ восточной долготы и 168°49′30″ западной долготы от Гринвича. Он отлично усвоил, что в территорию государства входят также и недра земли, расположенные под поверхностью сухопутных и дном водных пространств и простирающиеся на технически доступную глубину. Что касается воздушного пространства, верхний предел которого до сих пор не установлен, то его граница определена как поверхность, образованная движением вертикали вдоль линий сухопутной и водной границ.

Все это Алексей выучил наизусть. Задавая свой вопрос, лейтенант Лавров имел в виду другое. Какие чувства испытываешь ты, ефрейтор Русанов, когда, ступая вдоль разлинованной граблями, отдающей сырым теплом земли, наблюдаешь пронзительный росчерк стрижа в синем небе над головой, слышишь запах свежего сена, прямо потянувший с луга, представляешь в мыслях мать, нетерпеливо достающую твое письмецо из почтового ящика, и, не сводя с полосы настороженных глаз, вдруг начинаешь смутно догадываться, что за тобой — не только домны, плотины, поля, не только спокойствие миллионов людей, твоих современников, но и Пушкин, и Толстой, и Чайковский, и Менделеев, и Циолковский, и Гагарин — все-все, составляющее прошлое, настоящее и будущее твоей страны. Но как его сформулировать — это чувство Родины?

И, отмеривая туда-обратно, туда-обратно свой участок — ну километр, ну два, ну три, — невольно, с приливом новой силы подумаешь о том, что там, где кончаются твои, начинаются шаги другого солдата. И вот уже не примоченная ласковым дождиком земля, а горячий песок пустыни скрипит под сапогами, а дальше — осклизлые скалы над пропастью, а еще дальше — к ногам подкатился океанский прибой, а там — похрустывает лишайник, а там — ломается лед, а там — пурга заметает следы, и — снова шорох росной травы. Так от солдата к солдату замкнулась тропа. И если взглянуть на нее сверху, увидишь знакомый с детства по географической карте профиль великой страны. Но думал ли ты когда-нибудь, что граница — это неустанность солдатских шагов и что однажды на красную, огненную линию выйдешь ты — часовым…

Нет, все это невозможно было передать словами. Поди-ка спроси у Митко, почему он так заботливо, словно какой-нибудь агроном, разминал сейчас пальцами, пересыпал с ладони на ладонь, а потом приглаживал, причесывал обыкновенную землю? Чтобы узнать его мысли и чувства, нужно не один наряд потопать вдоль этой доверчиво открытой тебе полосы.

Наверное, у Митко было все в порядке. Он ловко, хватаясь за космы травы, вскарабкался на тропу, но по озабоченному взгляду, тут же метнувшемуся к густому ракитнику на том берегу и тревожно прощупавшему каждый куст, каждую ветку, Алексей понял, что, хотя он и получил боевую задачу, все же его считают гостем, а служба остается службой. Границе все равно — символический наряд они несут или обычный, она не любит парадов, и еще неизвестно, заметил ли Алексей, а если заметил, то почему сразу же не доложил, как неестественно дернулась, повела пушистыми лапками молоденькая сосенка, а потом, словно шорох, сквозняком пробежал по кустам.

— Птица порхнула, но не взлетела, — произнес Алексей как можно спокойнее, упреждая вопрос Митко.

— Допустим, — согласился Митко, не сводя с кустов напряженных глаз. — А если порхнула, то почему?

Сомнение было резонным. Чтобы развеять его, прежде чем отправиться по тропе дальше, они еще долго, в четыре глаза, гипнотизировали кусты, пока не убедились, что там спокойно.

Чужая сторона и здесь была чужой стороной. Непосвященному такое ощущение покажется странным, но в наряде две одинаковые ивы, по колено забредшие в воду с противоположных берегов пограничной реки, воспринимаются по-разному. Своя выглядит родней, что ли, если не сказать, симпатичней, хоть она, может, и покорявей, да и космами пожиже. Ива у другого берега кажется переодетой, притворившейся контрабандисткой — того и гляди, сбросит ветки и полоснет по тебе из автомата. И так — каждое дерево, каждый куст, каждый столб, каждый камень на том берегу.

Заглушая обиду от явного недоверия, Алексей в душе был согласен с Митко: так же, как свою тропу, пограничник до пяди должен знать и читать тот берег, ту, глазеющую на тебя каждым враждебным, затаившимся листком сторону, — иначе, и зрячий, ты для границы — слепой. Что там говорить, Митко прав: этого чужого берега Алексей не знал.

Они молча, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух и оглядеться, поднялись почти на самый хребет горы. Здесь, наверху, еще держался свет полдня, и, всматриваясь в как бы ползущие на этот свет из уже сумеречной низины, перепутанные, змеевидные заросли, в которых сам черт ногу сломит, Алексей подумал, что участок этот ох какой непростой.

— Вот то самое место, — проговорил Митко, останавливаясь возле груды камней, образовавших как бы естественную баррикадку перед отлогим склоном, поросшим густой травой и незнакомыми, похожими на большие лиловые колокольчики цветами.

Не спрашивая, какое это «то самое» место, едва глянув на чистые, словно вымытые, выскобленные и уже как бы приобретшие налет музейности камни, на явно нездешние, привезенные издалека цветы, Алексей понял, что имел в виду Митко. Здесь, в схватке с лазутчиками, погиб болгарский пограничник. И если бы Митко не остановился, не обратил внимания, Алексей все равно догадался бы, потому что такие же памятные места и такой же склон в цветах он видел и на тропах своей границы.

— Они прошли вон там, — Митко показал на низину с кустами-змеями, от которой тянуло жутковатым, знобящим холодком. — А он их чуть пропустил, чтобы взять с тыла…

— Знаю, — мягко перебил Алексей. — Они услышали «Стой!» и бросились в горы, чтобы уйти опять за кордон. А он разгадал их маневр и вот по этой тропе бросился наперерез. Вот здесь он устроил засаду. Один против троих.

— Ну да, — с благодарностью взглянув на Алексея, сказал Митко. — Откуда ты знаешь?

— Знаю, — проговорил Алексей уверенно. — Одного он все-таки уложил. А потом пуля повредила его автомат, и он бросился на них с камнями…

— Да… — вздохнул Митко. — Они и мертвого боялись его перешагнуть. И не ушли. Он не дал им уйти… Вон там их и похватали… У вас на границе тоже был такой случай?

— Был! — произнес Алексей в раздумье, вызывая памятью все подробности места, где погиб советский пограничник, и как бы сличая это место с тем, что сейчас было перед глазами. Там море, берег, песок, могучий сосняк, здесь — горы, река, змеиные заросли кустарника… Разве что камни одни и те же… А в целом фауна, как сказал бы Лавров, совершенно разных широт. Но почему так навязчиво совпадение?

И, глядя на отбеленные, отполированные ветрами и дождями камни, словно принесенные сюда, к месту гибели болгарского пограничника, из тысячеверстного далека, из другой страны, из-под величавой бронзовой сосны, под которой погиб советский пограничник, Алексей подумал о том, что и после смерти людей этих, не знавших друг друга, связывает нечто большее и нечто более крепкое, чем внешняя схожесть пейзажей. Удивительно похожи их судьбы, вернее, смысл их жизней.

«Они погибли в разных странах, на разных границах, но за нечто общее. И это общее породнило их навсегда», — подумал Алексей, почувствовав внезапное облегчение от простой этой мысли.

Митко тоже о чем-то размышлял, оттянув — чтоб отдыхала рука — ремень автомата. И, взглянув на него, на чуть заваленную на затылок фуражку, открывшую мокрый со спутанными волосами лоб, на сбитые и поцарапанные, но тщательно зашпаклеванные гуталином сапоги, Алексей уже твердо знал, что, случись что-нибудь, Митко не подведет, такой не мог подвести.