Виктор Степанов – Серп Земли. Баллада о вечном древе (страница 55)

— Все дело в том, сколько налить вина, я так понимаю? — с усмешкой вставил Ангел.

— Очень вкусно! — от души похвалил Алексей. — Я представляю, как вкусно вы с мамой готовите… — неловко поправился он.

Ангел двусмысленно рассмеялся. Добрина вспыхнула.

— А вы заходите в гости, сами убедитесь, — сказала она, не поднимая глаз.

— У Алексея этого пункта нет в программе, — сказал Ангел. — А вообще ее можно уплотнить, так, Алеша? Надо уплотнять жизнь, друзья, не так ли?

Наверное, два бокала вина все же подействовали: Ангел размяк, раскраснелся, курил одну сигарету за другой.

— Уплотнять, — повторил он, выглядывая словно из дымовой завесы, — ибо жизнь так коротка, что… — И, улыбнувшись своим мыслям, поглядел сначала на Добрину, потом на Алексея: — Знаете, как один профессор читал лекцию о Вселенной? Ну… объяснял, что, мол, так и так, через восемь миллиардов лет солнце погаснет и произойдет всякое тому подобное… А одна женщина, когда он закончил, поднимается и спрашивает: не поняла, мол, не расслышала, через сколько лет все же погаснет солнце. «Через восемь миллиардов», — повторил профессор. «Слава тебе господи, — облегченно вздохнула женщина. — А мне-то послышалось — через два…» — Ангел обвел всех торжествующим философским взглядом. — Ясна мораль? В масштабах Вселенной ты есть и тебя нет…

— Так жизнь, она не сама по себе… — нерешительно вмешался Митко.

— Не сама… — мягко передразнил Ангел. — Ты уже одну пятую века отстучал? А посмотри-ка на счетчик! И не опомнишься, как скажут: «Приехали!»

— Ну и темка, — с укоризной покачала головой Добрина.

— А что, жизненные вопросы! — не унимался Ангел. — Опять же проблема бессмертия… Кстати, — с иронией взглянул он на Митко, — ты как бы хотел, чтоб тебя кремировали или — в землю?

— А все равно, — отмахнулся Митко. — Пусть хоть сожгут.

— А ты? — вдруг повернулась к Ангелу Добрина. — Ты лучше про себя скажи!

Ангел отпил из искрящегося бокала и неторопливо, как будто и впрямь сейчас решалась судьба его похорон, проговорил:

— Я что… я человек скромный. Пусть положат в могилу, и я вырасту джанкой…

— Ишь ты, какой хитрый, — засмеялась Добрина, — сливой быть захотел. Ничего себе запросики!

— А ну-ка, попробуем, каким будет Ангел на вкус! — произнес Митко и, нагнув нависшую над столом ветку, сорвал несколько слив, протянул Добрине и Алексею.

— Ничего, только кисловат, пожалуй… — сощурилась Добрина, как от оскомины.

Алексей надкусил желтый кисло-сладкий плод, посмотрел на обескураженного, словно его и в самом деле распробовали. Ангела, на его раскрасневшееся лицо, на полную, потную, выпиравшую складками над воротником шею и, не удержавшись, захохотал. И сразу же рассыпчатым смехом отозвались Митко и Добрина. Скрививший в улыбке губы, сопротивлявшийся Ангел тоже хохотнул, помотал головой и вдруг заливисто засмеялся, схватясь за живот.

И новый, уже беззвучный приступ смеха овладел всеми, когда, выплюнув на блюдце косточку, Митко промычал, утирая проступившие слезы:

— Костлявый больно, а так — ничего…

— Не обижайте джанку, — сказала Добрина, с любовью, как живое существо, оглядывая деревце.

Слива простирала отягощенные ветви над самым столом. Только сейчас Алексей обратил внимание, что изогнутый ее ствол прорастает как бы из других, скрученных в корявую длань стволов — уже старых, замшелых, наверное, когда-то обрубленных. Они образовывали крепкий остов, а рядом тут и там землю прорезывали зеленые стрелки молодых побегов. Когда они станут взрослыми, старые ветви отпадут сами собой.

— У нас, в Болгарии, — задумчиво проговорила Добрина, — джанки сажают на кладбищах.

— Откуда здесь быть кладбищу? — возразил Ангел. — Сколько я помню, здесь всегда было кафе.

— Это сколько помнишь ты, — задумчиво произнес Митко. — А вообще-то здесь когда-то была деревня.

— И этой джанке лет сто или двести! — заключила Добрина, оглядывая деревце.

— Если считать от самого корня, — заметил Алексей, тут же награжденный за поддержку ее благодарным взглядом.

— Ну вот, видите, какое я бессмертное дерево, — усмехнулся Ангел и, поманив всевидящего официанта, по-болгарски вступил с ним в заключительные переговоры.

— Нам, пора, — весело напомнил Митко Алексею. — Начнем экскурсию, как говорит Ангел, по уплотненной программе.

Когда, замедлив шаги, чтобы подождать оставшегося Ангела, они вышли на платановую аллею — в трепещущую умытой листвой прохладу, Добрина, оглядываясь на сливу, сказала:

— А ведь есть бессмертный цветок у нас, в Родопах. Бабушка Лиляна рассказывала, что им лечили раненых партизан. А потом я прочла — оказывается, это загадка наших гор. Ученые поверили мифу об этом цветке и решили проверить. И нашли! Представляете? В Родопских горах растет цветок неизвестного вида. Точно такой же отчеканен на античной монете. Выяснилось, что это остаток флоры доледникового периода. И что цветок способен выдерживать страшную засуху и любые температуры…

— Марсианский цветок, — подсказал Алексей.

— Совершенно верно! — просияв, подхватила Добрина. — Марсианский! Он может впадать в состояние кажущейся смерти — анабиоза. И в этом состоянии живет неопределенное число лет. Короче — он бессмертен. Вот ученые и заинтересовались. Ведь проблема анабиоза — это проблема обеспечения звездных полетов…

— Я вижу, вы залетели уже совсем далеко! Не пора ли спуститься на землю? — послышался сзади голос Ангела.

Добрина замолчала, и молча они дошли до машины.

— А знаете что! — уже у распахнутой Ангелом дверцы помедлила Добрина. — Пойдемте пешком! Здесь недалеко!

— Как угодно, — с явной обидой произнес Ангел. — Идите пешком.

— А ты разве не с нами? — удивился Митко.

— Да я там уже тысячу раз был! — хмуро ответил Ангел.

Наверное, он очень сильно нажал на стартер, машина с ревом рванулась вперед и в крутом вираже скрылась за поворотом.

V

По аллеям тенистого, полного веселых птичьих голосов бульвара они вышли на просторную, залитую солнцем площадь. Здесь, у невидимой черты, словно обрывались, растворялись в голубом, искрящемся воздухе беззаботные звуки утреннего города. Тишина и спокойствие умудренности исходили от возвышающегося посреди площади молчаливого, похожего на церковь здания с куполом, с узкими окнами под сводами. Бело-красная полосатая кладка стен создавала впечатление, будто сверху донизу здание накрыто гвардейскими лентами. Но Алексей вспомнил, что гвардейский цвет — оранжево-черный, и, когда они подошли ближе, сравнение напросилось другое: все стены словно были увешаны орденскими планками.

— Мавзолеят в Плевен, — почему по-болгарски сказал Митко.

Добрина по-хозяйски уверенно надавила на тяжелую, массивную дверь, и они очутились в сумеречно-прохладной, и впрямь напоминавшей церковную, сводчатой зале. В зыбком, сочащемся сверху свете Алексей увидел блеснувший кружевной позолотой иконостас, и осиянные нимбами проглянули смуглые, выражающие непостижимую тайну лики святых.

— Георгий Победоносец, — почтительно произнесла Добрина, показав на стройного, затянутого в кольчугу плечистого юношу, стоящего с копьем в руке.

Странно — в нем ничего не было от святого. В прожилках на крепкой руке, сжимающей копье, чувствовалась живая, земная сила. Более того, этот юноша чем-то напоминал Митко — то ли спортивной осанкой, то ли решительным выражением лица.

— А это Майката с младенца, — тоже по-болгарски пояснила Добрина, остановившись напротив молодой, с тонкими печальными чертами лица небожительницы, держащей на руках резвого, словно тянущегося к гостинцу малыша. И опять что-то знакомое, уже виденное Алексеем мелькнуло в проницательных иконописных глазах. Не похож ли на Добринин этот задумчивый, проникающий в самое сердце взгляд? «Они — болгары; и этот Георгий и эта Майката. И Митко с Добриной тоже болгары, потому и похожи», — подумал Алексей. Кто-то рассказывал ему, что художники часто изображали на иконах своих близких, обрамляя их головы золотыми нимбами.

Добрина повела их дальше, к другой стене, от которой — стоило только Алексею присмотреться — снова повеяло чем-то родным и много раз виденным. На картине были изображены солдаты, которые, не снимая скаток, в частоколе поднятых штыков, прикорнули на привале. Прилегли, кто как смог, но все обеспокоенно посматривали в одну сторону, куда были обращены и бинокли стоящих неподалеку офицеров в парадных, увешанных крестами мундирах, в фуражках с красными околышами. И все это — в спелом соломенном цвете несжатого поля. Куда они смотрели и что видели за мутной, набухающей предгрозьем дымкой?

— Узнаете? Это же ваш Верещагин! — подсказала Добрина.

Да, это была картина Верещагина «Перед атакой». Алексей знал, что художник написал ее с натуры, но только сейчас, хотя и видел это полотно несколько раз, ощутил передавшееся ему настроение смертельной опасности уже близкого, веявшего дымком разорвавшейся неподалеку бомбы боя, и только сейчас обратил внимание на два деревца впереди, два инвалида-уродца со сбитыми макушками и корявыми обрубками сучьев. Их покалечило снарядами, которые вот-вот начнут доставать и до людей. Но почему деревце, протягивающее одну-единственную, чудом сохранившуюся ветвь, напомнило ему сливу-джанку, которая час назад клонилась янтарной гроздью над их столиком в кафе?..