Виктор Смирнов – Горькое похмелье (страница 13)

Вечером в имении пана Данилевского, в штабной комнате, стол был заставлен давно не виданной москвичами снедью и неимоверным количеством бутылок, в том числе даже с шустовским коньяком, прихваченным на складах Мариуполя. Заканчивалась неофициальная часть встречи.

Сильно подвыпивший Зяма Сольский встал с чаркой в руках.

– Я счастлив! – произнес он со слезами на глазах. – Я счастлив! – И почти упал замертво, как от пули. Его тут же уволокли в одну из комнат и уложили на пышно взбитую перину. Тут это дело понимали.

Махно и Задов были, конечно, куда крепче московских гостей, и лишняя чарка для них – не пуля. Впрочем, один из московских гостей, молчаливый Зельцер, тоже держался молодцом. Втроем в углу стола они шептались.

– И шо, любую печатку можешь? – спрашивал Задов.

Зельцер открыл свой чемоданчик. Инструментов здесь было – как у хирурга. Штихели, бауммессеры, пинцетики, резиновые и березовые заготовки, а также образцы изделий: бланки, удостоверения, даже денежные купюры, включая большие, как носовые платки, русские «катеньки» и «петеньки».

– Шо, и гроши можешь?

Зельцер только усмехнулся.

– Ну а, скажем, типографське дело? В походе?

– «Бостонку» достанете – свободно. На телеге возить можно.

Махно и Задов переглянулись: золотой человек!

– А шо ж ты от большевиков ушел? – поинтересовался Махно.

– Так бюрократы… Селедочный паек… В семь на работу, в восемь с работы… И никакого творчества, свободы… Я же из анархистов к ним пришел! Можно сказать, на революционный огонек из-за границы прилетел! Был членом Американской федерации анархистов. Вот!

Зельцер достал из того же чемоданчика справку.

– Ну, справки ты нам не показуй! – добродушно пробасил Задов. – У тебе там небось есть и справка, шо ты – апостол Петро?.. Мы на тебя в работе поглядим, якый ты анархист!

Тем не менее он взял из зельцеровского чемоданчика большую сторублевую «катеньку», долго рассматривал ее на свет, поднеся к керосиновой лампе. В восхищении покачал головой:

– Красыво зроблено! Мастер!

Нестор вернулся в свою комнату далеко за полночь. Галина, услышав его шаги, поднялась: спала она почти одетая, с револьвером на поясе, только сапоги стояли возле кровати. Подкрутила фитиль лампы: огонек разросся, осветил внутренность комнаты, мало чем изменившейся с тех пор, как Нестор жил здесь с Настей. Повалился на постель.

– Галь! Неси холодную воду, рушник. Голова…

– Выпил много?

– Не… Тяжелый день, шо-то голова пошла кругом.

– Надо было контузию вылежать! – строгим голосом «учительки» сказала она. – Теперь будешь мучиться…

Галина наложила на его лоб мокрое полотенце.

– Не пойму, мы с тобой муж и жена или только боевые товарищи? – спросила она.

– Эх, Галка! Сам хочу мирной жизни, – произнес Махно. – Подожди трошки, все образуется. – Он помолчал немного, вновь заговорил: – Я, Галя, всех этих москвичей до тебя в агитпроп зачислю… Не! Пусть будет Культполитпросветотдел! Такого у большевиков нема! Один Волин чего стоит! Профессор, не кто-нибудь! Пускай нам пропаганду налаживают… Понимаешь, я давно понял, шо воевать только одним оружием – мало. Надо, шоб и слово участвовало. Говорят, слово может убить. Я, Галя, тоже знаю, шо слово может быть грозным оружием. От и пускай налаживают…

Нестор закрыл глаза.

– Ты меня до света разбуди, – попросил он.

– Куда ж ты? Отдохнул бы хоть день.

– Ты отдохни, разрешаю. Женщина все ж таки. А я… я в Волноваху. Там бои. Там я нужен.

– Боюсь я большевиков, – вздохнула Галина.

– Нема у нас, Галочка, других союзников, чтоб против эксплуататоров разом итти, – сонным голосом произнес Нестор. – И потом! Что такое настоящая война, я только сейчас понял… Небольшая у нас армия, а двенадцать подвод боеприпасу в день хоть удавись, а достань. Как если б в завод: угля не подали – гаси печи. Так и тут… А с большевиками договоримся. Они поймут. Жизнь научит. Придет мирный час, Галочка… Придет…

И он уснул, ощущая блаженный, успокаивающий холод полотенца.

«Ку-ку! – вскрикнула кукушка из своего оконца на размалеванных мальвочками ходиков. – Ку-ку!» Она словно издевалась над таким счастливым, политически выдающимся для дела мировой революции днем.

Впрочем, не для всех этот день был лишь политическим событием. Лёва Задов и Феня оказались в зале рядышком. И потом решили посидеть уже не в зале, а на улице, на какой-то чудом сохранившейся возле старой мазанки скамейке. Над ними нависала отягощенными ветвями большая старая черешня.

Подняв руку, Феня нащупала уже созревшую ягоду, протянула ее Лёвке. А тот, добродушно и басовито возражая, отдал ее Фене обратно как ответное угощение. Этот силач и жестокий боец казался сейчас безобидным увальнем. Феня сразу обратила внимание на этого огромного человека с плечами и шеей циркового борца. Но причина интереса заключалась, конечно, не в могучем сложении нового начальника разведки и контрразведки, а в его какой-то неподходящей для этой должности наивности и простосердечии. По крайней мере, Феня именно так его воспринимала.

Хохотушка и красавица углядела в Задове верного, надежного человека, настоящую опору. Но ни о чем серьезном не говорила, а, в соответствии с правилами игры, смеялась, задавала глупые вопросы, а потом, зная воздействие своего не сильного, но очень верного и переливчатого голоса, тихонько спела Лёвке несколько красивых малороссийских песен.

И еще тем понравился Фене новый махновский командир, что не приставал, как иные хлопцы, ссылавшиеся на торопливое военное время, не лез куда не надо. Он держал ее руку в своей тяжелой горячей ладони и лишь вздыхал.

Видела, чуяла: великан сражен наповал.

Глава шестая

Через день-два в партийные, правительственные, военные, чекистские организации Харькова и Москвы поступили короткие отчеты о состоявшемся в Гуляйполе съезде повстанцев-анархистов батьки Махно. Как официальные, опубликованные в анархистских газетах, так и конфиденциальные, тайные, поступившие от агентов. Впрочем, махновцы ничего не скрывали: среди участников съезда были и большевики, и левые эсеры. Лишь «буржуазные партии», которые не только не признавались, но искоренялись в самом простом, расстрельном смысле слова, не имели своих представителей.

«Махно присутствовал на съезде один день и отбыл на фронт. Против большевиков открыто не выступал, но и не давал отпора резким антипартийным выпадам. Долго аплодировал выдвинутому гр. Клочко (возможно, псевдоним?) лозунгу: “Долой комиссародержавие”».

«Антисемитских заявлений не было. Напротив, зал бурно приветствовал прибывших из Москвы анархистов-коммунистов, преимущественно евреев по национальности…»

«Провозглашалось: мы за Советы, но вольные Советы, без большевиков, без какой-либо диктатуры. Диктатура пролетариата осуждалась воинственно и даже злобно подавляющим большинством. Высказывались предложения о создании анархической республики на большей части Екатеринославщины, где будет установлен безвластный порядок и куда не будут допущены большевики».

«В выступлении некоего Самохина было четко сказано: «Я прибыл к вам с севера, где уже прочно захватили власть узурпаторы-большевики». Раздавались призывы ликвидировать «чрезвычайки», «чека» и содать взамен народные, военно-революционные трибуналы, где правом голоса должен обладать каждый участник анархического движения».

«Требование свободы слова, печати и собраний для всех партий, кроме буржуазных, звучало неоднократно».

«Предлагалось, при одобрении зала, по возможности переубеждать бойцов продотрядов, собирающих хлеб и иные продукты для пролетариата городов, а при сопротивлении уничтожать на месте. Продовольственные грузы отправлять добровольно, при соответствующей просьбе большевиков».

«Ясно, что при таких умонастроениях, как у Махно, поставленная ЦК партии и ее вождем тов. Лениным задача по разверстке на Украине 100 миллионов пудов выполнена не будет…»

Из обмена записочками на заседании Политбюро ЦК РКП(б). Июнь 1919 года.

Бухарин: «Украинский середняк по понятиям, существующим в Центральной России, – типичный кулак. Это и есть классовая опора махновского движения. Я поддерживаю требование председателя правительства Украины Раковского о насильственном образовании совхозов, что позволит решить проблему с классовой точки зрения».

Троцкий – Каменеву: «Коля Балаболкин, как всегда, решает теоретические вопросы, считая себя главным мыслительным аппаратом партии. А тут вопрос прежде всего военный. Или мы раздавим махновщину, или она укрепится и овладеет значительной частью Украины. Уговорами здесь ничего не решить, надо действовать».

Каменев – Троцкому: «В связи с резким усилением белого движения на юге России и захватом Донбасса предлагаю повременить с военным наказанием Махно».

Троцкий – Каменеву: «Это и есть соглашательство. Нарыв надо резать, не допускать гангрены».

Ленин – членам Политбюро: «Подтверждаю мое всецелое одобрение действий тов. Троцкого. Однако здесь, как и в отношении казаков, необходимо пойти на хитрость, прямолинейность ничего не принесет…»

…Тиха украинская ночь. Только аппараты Юза да мощные радиостанции, доставшиеся Красной армии в наследство от царской, не спят. Стучат передающие ключи, стучат буквозаписывающие устройства.

Но это неслышные для большинства людей звуки.