Виктор Сиголаев – Фатальное колесо (страница 2)
Ага, расставила. Тряпка уже в ведре – значит, острая фаза диалога позади. А в прошлый раз огреб именно этой тряпкой. Тогда мне досталось за три часа несанкционированного отсутствия и за рваную форму, которую мне якобы «злые мальчики порвали специально – за то, что я лучше них читаю в школе».
Бледненькая была версия, если честно. Лучше бы про кота завернул…
Но мама! Как же все-таки хорошо я ее помню!
– Мам, не волнуйся ты так. Не совсем попал. Машина тормозила, а я не видел. Толкнула просто, и я упал на коленку. Вот штаны порвал…
Мать уже на коленях передо мной и ощупывает всего с ног до головы.
– Здесь болит? А здесь? Не тошнит? Голова не кружится? – Мама у меня медсестра, работает в детском садике как раз за той балкой, где мелкота глину ковыряет для лужи.
– Не болит… И здесь тоже… Мам, у нас есть что покушать? Вот! Видишь – было бы сотрясение, есть не хотелось бы, – тщетная попытка сбить маму с намеченного курса.
– Ты откуда зна… Я тебе сколько раз говорила осторожно переходить дорогу? Тысячу раз. Ты-ся-чу раз!!! – Мамин испуг плавно перерастал в ярость.
Сейчас нужно просто отпустить ситуацию, внимательно ее выслушать, лучше со скорбным выражением лица, пару раз кивнуть и дождаться вердикта. Он известен заранее – «гулять не пойдешь».
Из комнаты на интересное представление подтягивалась почтенная публика – младший братишка. Он осторожно выглядывал в прихожую. На пухлой мордашке – довольное выражение: брательник огребает!
У нас с ним неровные отношения, связанные с социальным статусом в семье. Я – старше, сильнее, умнее, да еще к тому же школьник. А он в четыре года уже вычислил, что все мои преимущества легко сводятся к нулю, стоит ему громко зареветь и указать пальчиком в мою сторону. Верховный суд в лице родителей, как правило, опускает следственные изыскания и сразу переходит к исполнению приговора. Стоит ли говорить, кто преступник?
– …А ты ворон считаешь! Тебя что, в школу как маленького за ручку водить? Или, может быть, сосочку дать? Сейчас у Васьки отберу и дам!
Мать считала себя сильным педагогом, потому что с отличием окончила медицинское училище. И потому что работала в детском саду. С личным составом, блин. Она предпочитала оригинальные наказания. Креативные, я бы сказал.
Услышав про соску, главный и единственный зритель моментально испарился. Метнулся перепрятывать свое сокровище, которое ему категорически запрещено использовать по назначению. Но запретный плод так сладок!
Между тем градус морализирования постепенно нарастал. Я покосился на тряпку в ведре. Пожалуй, есть смысл менять прошлое к лучшему. Первые шаги прогрессорства, так сказать… в корыстных целях…
– Знаешь, что странно, мама, – специально произнес это медленно, намеренно попав в тот момент, когда мать сделала паузу перед очередной эскалацией нравоучений, – когда я лежал на проезжей части (чуть не ляпнул «в луже крови»), лежал испуганный и оглушенный, мне на какую-то секунду показалось, что я английский музыкант. Представляешь? Стою я такой на огромной сцене в свете прожекторов. Вокруг – тьма народу. Все беснуются, визжат. А я тихо перебираю струны на гитаре и пою песню. Потом очнулся – я опять на асфальте. Но слова этой песни запомнил. Вот они.
Торжественно вскинув голову (а-ля Фредди Меркьюри) и руками изображая игру на виртуальной гитаре, я с выражением стал декламировать «нетленку» из «Битлз», которую когда-то в подростковом возрасте снимал на слух с потрепанного кассетника, впитывая слова и фразы через скрип пленки и шорох двадцатикратной перезаписи:
– When I find… myself… in times…[1] – и так далее, с выразительными паузами и рязанским, разумеется, акцентом, особо смакуя раскатистую букву «р», которая, наверное, в клочья разорвала бы любое англосаксонское ухо.
А вот ухо, появившееся в дверном проеме, было надежного отечественного производства. И принадлежало оно моему брату, напрочь сбитому с толку иноземными словами, возмущающими привычный покой родной и благополучной до недавнего времени квартиры…
Я же начинал входить во вкус, слегка подтягивая в нужных местах и даже обозначая голосом зародыши вибрато – все-таки песня, а не просто банальное стихотворение.
Брат высунулся из комнаты полностью. Он уже не улыбался, потому что мешал раскрытый рот. В левой руке он держал запрещенную соску.
Я взмахнул рукой, ударив по струнам воображаемого инструмента, и остановился: хотелось понаблюдать за дальнейшей реакцией публики.
Реакции не было.
Была немая сцена…
Мать научила меня бегло читать в пять лет.
Окрыленная успехом, в семь лет она стала учить меня английскому языку, но этот путь был не так густо усыпан розами, как прежний. Добившись от меня усвоения разницы между
Если вообще умирает…
По умолчанию, Васька должен был стать гением. Я – просто способный. А вот Ва-ася! Это – следующая ступень эволюции. На мне все педагогические методики обкатывались, на Васе – реализовывались. Меня дома учили быстро и с азартом. Васю – долго, вдумчиво и со вкусом. Может, поэтому я впоследствии вынужден был всю информацию схватывать на лету. А Василий вырос… тугодумом.
Впрочем, в доме наконец-то зазвучала английская речь! Сбылась мечта педагога. Мать на кухне задумчиво терла сухим полотенцем посуду, рассеянно выслушивая Васькины жалобы, которые щедро сдабривались надрывными всхлипами и выразительным закатыванием глаз.
А я ходил по нашей старенькой квартире, как по музею.
Каждый пустяк, каждая деталь или предмет в комнате отзывались в душе какой-то щемящей нежностью. Непонятно к кому – то ли к родителям, то ли к брату, а может быть – к самому себе.
А скорей всего – ко всему этому забытому миру. Яркому и беззаботному. Миру неведения зла и подлости. Наивной вселенной без проблем и горя. Где не было ни прошлого, ни будущего – только настоящее. А если и заглядываешь вперед – то максимум на день или на два.
«Послезавтра, если будете себя хорошо вести, пойдем в цирк». Послезавтра! Как долго. Дожить бы…
«Через месяц надо показать тебя стоматологу». Ха! Испугала. «Через месяц» – это как «в другой жизни». Через месяц и будем бояться. А там «или эмир умрет, или ишак сдохнет».
Хотя… про Насреддина я стал читать во втором классе.
Вернее, стану.
Стану?
И тут неожиданно сделалось страшно. По-настоящему. До темноты в глазах. До колик в животе. Скрутило от невыносимой жути так, что я уселся прямо на пол, где стоял, обхватив голову руками.
Стану…
Чего я «стану»? Читать Соловьева, которого взахлеб перечитывал четыре десятка лет назад? Не стану. Неинтересно – в прошлом году пытался почитать. Скука.
Тогда что? Учиться ездить на большом велосипеде? Уже умею. Плавать? Играть в шахматы? Разводить огонь в печке? Всему этому я учился в семилетнем возрасте.
Но… все это я уже умею… умею… умею…
Ходить в студию игры на баяне? Фига с два! Больше я этой ошибки не повторю…
Я еще посидел, успокаиваясь, встал на ноги и почему-то отряхнул колени.
Вот! Вот оно.
БОЛЬШЕ Я НЕ ПОВТОРЮ СВОИХ ОШИБОК!
Вот что действительно может стать интересным в моем купированном состоянии. В этом тщедушном детском тельце высотой чуть более метра. С необъяснимыми для моего взрослого сознания ограничениями прав и личной свободы. В условиях непререкаемого диктата тех, кто по факту младше тебя.
Матери сейчас только двадцать восемь!
– Голова точно не болит? – Мама появилась в дверном проеме, словно почувствовав, что я думаю о ней.
Она явно уже несколько оправилась от моего недавнего перфоманса и уверенно приближалась к реальности. За ее спиной, обиженно сопя, маячил непризнанный гений, обескураженный возмутительным невниманием к его персоне.
– Го-ло-ва не бо-лит, – продекламировал я нараспев по слогам, имитируя наши с мамой уроки чтения, – мам, да ты не волнуйся – я не чокнулся. Мальчик в школе принес слова «Битлов», я увидел знакомые буквы и выучил. Хотел тебе почитать. По дороге шел, повторял и не заметил машины.
Мир встал на место. Реки потекли по своему руслу. Деревья перестали расти корнями вверх. Мама «возвращалась»:
– «Битлы» до хорошего не доведут!
Я подошел к матери и обнял ее, уткнувшись носом в передник. Вообще-то у нас в семье это не принято. «Телячьи нежности» и прочее…
– Ну хорошо… хорошо. – Мать неуверенно погладила меня по голове. – Иди ешь, стынет уже. Осторожней надо… на улице…
Ну не может без морали.
За ее спиной густым басом ревниво заревел вундеркинд-недоучка…
А за окном неистовым крымским солнцем исходил по-летнему жаркий сентябрь одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года.
Глава 2
«К борьбе за дело…»
Беспомощность.
Злость, обида и острое ощущение всепроникающей беспомощности…
Что-то отвык я от правил бдительности в этом прайде одноклеточных. Расслабился с возрастом – и вот теперь лежу на животе, вытянув вперед руки, и вижу только спину своего обидчика.
Он, подпрыгивая, бежит в стае таких же приматов. Держит перед собой двумя руками портфель и выискивает очередную жертву среди карапузов, чтобы двинуть ее, как и меня, исподтишка в спину.
Абсолютно иррациональные действия. В чем кайф?
Гормоны бушуют, страшно хочется отомстить. И лица своего ворога я не разглядел толком. Успел заметить только уголок красного символа пионерии поверх псевдоджинсовой курточки отечественного производства.