Виктор Шкловский – Собрание сочинений. Том 3. Ремесло (страница 56)
Обращаю внимание на то, что здесь дано полное одушевление предмета, и этот прием развернут в целую линию. Море имеет атрибуты человека. Ветер и море сведены в человеческих отношениях.
Море смеялось. Под легким дуновением знойного ветра оно вздрагивало и покрывалось мелкой рябью, ослепительно ярко отражающей солнце, улыбалось голубому небу тысячами серебряных улыбок.
Солнце было счастливо тем, что светило; море – тем, что отражало его ликующий свет. Ветер ласкал атласную грудь моря, солнце грело ее своими горячими лучами, и море, дремотно вздыхая под нежной силой этих ласк, насыщало жаркий воздух соленым ароматом испарений.
Это описание было тогда остро, его пародировали, о нем спорили.
Горький говорил о нем с Толстым сам, говорил довольно сдержанно. Л. Н. сказал:
Большой, очень существенный недостаток Горького – слабо развитое чувство меры, а это чрезвычайно важно. Я указывал самому Горькому на этот недостаток и как на пример обратил его внимание на злоупотребление приемом оживления неодушевленных предметов. Тогда Горький сказал мне, что, по его мнению, это прием хороший, и указал на пример из рассказа «Мальва», где сказано: «Море смеялось». Я ему возразил, что если в некоторых случаях этот прием может быть и очень удачным, тем не менее злоупотреблять им не следует (А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», т. I, стр. 31. М., 1925).
В разговорах с третьими лицами Толстой был резче. Вот что он сказал Поссе:
Нет, описывать природу Горький не умеет. «Море смеялось», «небо плакало» и т. д. – все это ни к чему. Не следует смешивать явления природы с проявлениями человеческой души.
– Но ведь именно это смешение, – возразил я, – и лежит в основе всей народной поэзии.
Толстой на минуту задумался. Но затем решительно сказал:
– Тогда это было нужно, а теперь не нужно…
Это особенно любопытно читать сейчас, когда А. М. Горький выдвинул вопрос о народной поэзии.
Лев Николаевич был неправ, хотя бы потому, что сам, конечно, не будучи возражателем, он в этот момент одушевлял и строил вещь для себя новую. В кусте «татарина» есть отрубленная рука, у него вырезали кусок тела, вывернули внутренности, выкололи глаз. Какие-то силы изменили литературную манеру писателей, самых различных.
Дело шло не только об изменении образа. Образ и само слововедение, словесный рисунок изменился. Изменился сюжет.
В этот дом, где жил и сомневался Лев Николаевич Толстой, окруженный людьми, которые старались помочь ему жить и только мешали ему думать и сомневаться, пришел писатель Василий Краснов.
Он был принят хорошо. Он казался Толстому тем новым писателем с живым языком, который должен быть.
В 1919 г. Василий Краснов послал старику Толстому рукопись. Это была не случайная вещь. Называлась она «Ходынка». И именно Ходынка, впечатление страшной катастрофы, сняла человека этого с места и сделала его искателем истины и писателем.
Она привела его к Толстому.
На присылку рукописи Толстой ответил двумя письмами:
Василий Филиппович, получив вашу статью о Ходынке, я очень обрадовался, будучи вполне уверен, что такой интересный предмет и описываемый вами, очевидцем, вами, так хорошо владеющим языком, будет изложен так, что всякий журнал с удовольствием примет его и за него заплатит. Я уже готовился посылать его в «Русскую мысль», но решил прежде внимательно прочесть его. Но, к сожалению и удивлению моему, нашел, что рассказ написан так странно, с такими ненужными, преувеличенными сравнениями, так застилающими самую интересную сущность дела, которая слишком мало рассказана, что рассказ не может быть принят, и я раздумал посылать его. Возвращаю вам его и советую переделать, откинув все лишнее, только затемняющее сущность такого интересного события, и вновь прислать его ко мне в январе 1910 г. Ясная Поляна» («Труды Толстовского музея». «Лев Николаевич Толстой», юбилейный сборник, 1928, стр. 594).
В разборе вещи Краснова я буду показывать, что для Толстого было самой интересной сущностью дела и как сам Толстой ее пытался показать. Очевидно, Краснов написал Толстому письмо. На это письмо Толстой отвечает мгновенно. Взволнованность не остыла. Он отвечает 14 января 1910 г.
Жалею сам, что не почеркал того, что нехорошо. Нехороши сравнения, описания того, чего не мог видеть автор, а главное, декадентская манера приписывать сознательность неодушевленным предметам. Описания тогда хороши и действуют на читателя, когда читатель сливается душой с описываемым, а это бывает только тогда, когда описываемые впечатления и чувства читающий может перенести на себя. Не унывайте и не берите в писании за образец новых, а Пушкина и Гоголя. 14 января 1910 г. Ясная Поляна (Там же, стр. 397 и 398).
Краснова Горькому Толстой не простил. Он точно знал, кто были те молодые, под влиянием которых писал человек, который должен был бы быть его учеником.
Люди шли к Толстому, но приходили не такими, какими он их ждал. Они видели мир не так. Толстой знал о том, что отрицание нового – склероз старости. Он говорил сам:
Горький читал, очень плохо, но, главное, нехорошо то, что мне эта ложная оценка неприятна, надо видеть в нем одно хорошее.
И в другом месте:
Я постоянно боюсь попасть в роль тех стариков, которые теряют способность ценить настоящее и понимать его (А. Б. Гольденвейзер, стр. 90).
И все же он говорил о Горьком, споря с ним из‑за ученика:
– Ненародный язык, фальшиво до невозможности. Все фальшиво: и описание природы, и сравнения. Это у него Краснов выучился… Тут меня поражает отсутствие самокритики: фальшивые эпитеты, искусственные сравнения. Где их раскроешь…
И Л. Н. раскрыл книгу, где раскрылось, и прочел: «На них смотрели кудрявые вершины берез».
Ведь не березы смотрели, а они их видели…» (из статьи М. Хорош «Толстой о Горьком», «На литпосту»).
Краснов написал «Ходынку» как очерк, т. е. в этом произведении нет изменения судьбы одного героя. Герой-автор взят так, как берется щепка для измерения движения воды. Учитывается не движение щепки, а движение воды при помощи наблюдения над щепкой. Таким образом, никакого кольцевого построения, которое мы встретим потом у Толстого, попытавшегося обработать ту же тему, мы у Краснова не найдем.
Все описание конкретно, конкретна судьба толпы. Движение толпы дано сравнением: «Потоки людей безудержно неслись от центра на заставу, словно река катилась с горки, шумная от пестрой смеси русла». Образы у Краснова – это не сравнение, а система сравнений.
По временам в толпе вспыхивала какая-то суета и движение и она, как клубок, то накатывалась, то разматывалась, – собиралась в кучки и расползалась по площади и улицам.
Вот едет роскошная коляска с ливрейным кучером, адъютантами и высокой особой… Толпа сжимается в клубок, кричит ура – и бежит долго за коляской, разматывая на ниточки свой клубок.
В этом примере первая часть образа – экспозиция, подготовка, а вторая – реализация.
Чаще образы играют сюжетную роль: переходя от образа к образу, автор связывает ими повествование. У образа есть как будто сюжет. Образ, подкрепляя определенное смысловое место, делает его как бы героем.
Если сравнение и пейзаж в старой русской прозе локальны и характеризуют только определенное место, работают часто служебно, то в прозе начала века образы приняли на себя часть той роли, которую прежде имело само сюжетное построение.
Василий Краснов небольшой, но настоящий писатель, он дышал вместе со своим временем, и сама сила раздражения Льва Толстого показывает, что черты своего времени Краснов имел и умел выделять.
Если в сюжетном произведении мы имеем прямое изменение между героями, которые создают сюжетные неравенства и для которых создаются сюжетные неравенства, то в очерковом произведении дается изменение предметов и через изменение предметов и людей – изменение жизнеотношений.
Посмотрите, как через весь очерк Краснова проходит образ «воронок».
Воронка взята в двух значениях. Воронка как расстояние между сходящимися углами будок и воронка как водоворот.
Так же подготовлено все описание катастрофы, прежде всего поле показано еще не занятым, без толпы, расположение ям, постройки, столбы с повешенными на них плисовыми штанами даны два раза: сперва с точки зрения веселого осмотра, а потом даны как орудие уничтожения толпы и как страшная ирония.
Почти в самом конце очерка Краснов пишет:
Я видел поле гуляния, сараи с бочками, карусели, столбы с призами вверху, – там ждали нас коварные самовары да гармошки, шелковые рубахи и плисовые шаровары колыхались на недоступной высоте.
Дальше идет описание майского утра, далеких сил.
Замечательно в очерке Краснова то, что он сумел подготовить давку и развернуть всю неизбежность ее. Картина начинается с описания того, как толпа начинает задыхаться. Даю в сокращении:
На рассвете наступило жуткое, тягостное затишье, края все росли и ширились, – люди прибывали, и прибывали толчки. Они доходили и до середины, и толпа колыхалась, глубоко и мерно.
Чем сильнее разгорался рассвет, тем чаще и глубже становились толчки. Казалось, что земля вздрагивала, а мы перекатывались по ней, как горох по неровному полу. Воздух недвижим – его словно совсем здесь нет. А с восходом солнца начиналось что-то непонятное… Все смотрели и не видели, что такое происходит вокруг и идет на них. Чувствовалась какая-то нудная, смертельная неловкость. Было тесно, и тошная духота угнетала всех и вся.