Виктор Шкловский – Собрание сочинений. Том 3. Ремесло (страница 44)

Папанинцам надо было работать, надо было каждый день делать наблюдения. Их храбрость активна.

Основой советского фантастического романа должна быть льдина Папанина.

Существует роман фантастический и существует роман волшебный, поздний рыцарский роман, так хорошо спародированный Ариосто.

У героев такого романа есть волшебные мечи, копья и щиты.

Надо только достать или получить от доброго волшебника чудесное оружие.

Оно побеждает само.

Г. Гребнев, печатающий в «Пионере» свой роман «Летающая станция», – способный писатель.

Но станция его так хорошо летает, что героям нечего делать. Они – пассажиры романа.

Герои снабжены водоходами, они имеют такое количество чудесных, плохо описанных аппаратов, что сами – только щепки, обозначающие движение реки техники.

Тт. Лоскутов и Тушкан написали книгу «Голубой берег».

Эта книга была осуждена в газете «Советская Киргизия».

На основании рецензии в «Советской Киргизии» появилась рецензия в «Детской литературе», в которой повесть Тушкана и Лоскутова доуничтожалась.

Повесть Лоскутова и Тушкана рассказывает о том, как везут на Памир новую породу ячменя и как борются агрономы и советские люди с врагами, желающими держать Памир в темноте и отсталости.

Книга была написана советским агрономом совместно с советским писателем, написана хорошо и по-новому, но и в этой книге, на мой взгляд, есть ошибки.

Жюль Верн верит в свой подводный мир и внимателен к нему, как капитан Немо.

Наши писатели, часто создавая нечто принципиально новое, не верят себе и к новому сюжету, показывающему новые человеческие жизнеотношения, пристегивают для гарантии традиционный сюжет.

Они припрягают к трамваю лошадь.

Советский приключенческий роман, советский научно-фантастический роман создан в реальности, но литературно еще недоосуществлен.

В вещи Тушкана и Лоскутова есть элементы нового советского романа и есть советские люди. Есть борьба за освоение высокогорья.

Журнал «Пионер» напечатал роман дважды. Товарищ Тушкан потом написал новый роман, уже без Лоскутова, повторив часть сюжета. В романе оказалось уже больше собаки, хорошо описанной. В романе оказалось сокровище, клад; роман повернул назад, к старым испытанным приемам приключенческих вещей.

Надо беречь наши удачи.

То, что «Голубой берег» не был оценен нашей критикой, ослабило значение вещи и ослабило вторую вещь Тушкана.

Надо учиться у старых классиков научно-фантастического жанра самой сущности жанра.

Дело не в приключении, дело в отношении к миру, в вере в то, что изображаешь.

Дело в Папанине и капитане Гетерасе, в отличиях между этими людьми, в разнице их судеб, отношений к товарищам, в новой душевности жизни.

Я не знаю, как будет написана эпопея Папанина.

Я заинтересован в ней как в книге, которую хотел бы прочесть.

Не забудьте «Мурманца». Маленький бот героически вошел во льды и сделал все невозможное.

Не забудьте, как «Таймыр» и «Мурман» делили героев по жребию.

Не забудьте, что сами герои согласились на этот дележ, не обижая моряков, сберегая их радость.

Смысл советского научно-приключенческого романа – это вера в науку, которая попала в руки настоящего и вечного своего хозяина.

Это – вера в то, что человек человеку – человек.

Андрей Белый

Отдельные стороны литературной формы скорее ссорятся друг с другом, чем сожительствуют. Падение, изнашивание одного приема выражается в развитии другого.

Знаменитая последовательность в истории литературы – эпос, лирика, драма – не есть последовательность происхождения, а представляет скорее последовательность канонизации и вытеснения.

Философское мировоззрение у писателя – это его рабочая гипотеза. Говоря точнее, бытием литературной формы определяется сознание писателя. Писательские кризисы совпадают с кризисами жанров. Писатель весь в своем ремесле.

Когда внележащая идеология, не подкрепленная техническими предпосылками мастерства, вторгается в писательскую область, то художественного произведения не получается.

Так случилось с Андреем Белым, когда он захотел создать антропософскую «эпопею». Попытки создать художественную параллель какому-нибудь внехудожественному мировоззрению удаются с трудом. Художественное произведение искривляет или выпрямляет линию по своим законам.

Иногда сам автор не может сказать, что же у него получилось.

В «Двенадцати» Блок пошел от куплетистов и уличного говора и, закончив вещь, приписал к ней Христа. Христос для многих неприемлем, но для Блока это было слово с содержанием. С некоторым удивлением он сам относился к концу этой поэмы, но всегда настаивал, что именно так получилось. Вещь имеет как бы эпиграф сзади, она разгадывается в конце неожиданно. Блок говорил: «Мне тоже не нравится конец „Двенадцати“. Я хотел бы, чтобы этот конец был иной. Когда я кончил, я сам удивился: почему же Христос? Неужели Христос? Но чем больше я вглядывался, тем явственней я видел Христа. И тогда же я записал у себя: к сожалению, Христос. К сожалению, именно Христос».

Идеологический ли это Христос?

Вот вам отрывок из письма А. Блока к Юрию Анненкову.

О Христе: он совсем не такой: маленький, согнулся как… пес сзади, аккуратно несет флаг и уходит. «Христос с флагом» – это ведь и тот и не тот. Знаете ли Вы, что когда флаг бьется под ветром, то под ним мыслится кто-то огромный, как-то к нему относящийся (не держит, не несет, а как – не умею сказать).

Значит, возможно такое понимание темы Христа. Ветер. Ветер рвет полотнища плакатов. Ветер и вызывает флаг, а флаг вызывает кого-то огромного, к нему относящегося, и появляется Христос.

Конечно, он «именно Христос» по запасу образов поэта, но вызван он композицией образов – ветром и флагом.

Писать вещи, параллельные чему бы то ни было, трудно, потому что искусство не тень от дела, а само дело – вещь. И потому произведение искусства плохой аккомпаниатор.

Одной из характерных особенностей антропософской теории является ее учение о многопланности явления. Какая-нибудь группа в пять человек антропософов во главе со Штейнером – не только группа, но и мистическая роза. Роза эта всеми своими частями соответствует строению розы реальной. Мир оказывается многопланным, повторяющим самого себя. Он похож у антропософов на ряд теней, отбрасываемых одним предметом, находящимся перед несколькими источниками света.

Создать многопланное построение, оправдывающее антропософское учение, и было задачей Андрея Белого. «Рой и строй» в «Котике Летаеве», распятие, служащее вторым планом в «Детстве Николая Летаева», – все это является осуществлением антропософского задания.

Вещи удались (частично) сами по себе, но антропософии не получилось. Понадобилась вторичная мотивировка связи планов в «Котике Летаеве»: «рой и строй» – мир и сознание – связаны языковыми средствами и мотивированы детским сознанием. Антропософское задание было преодолено материалом и повело только к усилению и укреплению метафорического ряда.

Вместо антропософской многопланной прозы мы получили прозу орнаментальную. Связь между двумя планами осложнилась, появилась «реалистическая разгадка» (см. случай со «Львом»). Столкновения двух планов начали иногда самим автором восприниматься юмористически.

В приводимом ниже примере, где тетя Дотя в то же время и «вечность», тетя Дотя конкретизирована выбивалкой в руках, вечность тоже оказывается с выбивалкой. Здесь автор уже не осмысливает вечность, не символизирует ее, а переносит атрибуты из одного ряда в другой, пользуясь этим приемом для создания смыслового неравенства. В борьбе антропософии с приемом, ею вызванным, прием съел антропософию. Орнаментальная же проза Андрея Белого легко слилась с другими руслами орнаментальной прозы (Лескова, Ремизова), вызванными в жизнь другими поводами.

Андрей Белый интереснейший писатель нашего времени. Вся современная русская проза носит на себе его следы. Пильняк – тень от дыма, если Белый – дым.

Андрей Белый написал очень много томов – и все разное. Это он – Андрей Белый – написал «Серебряного голубя», «Петербург», «Котика Летаева», – начало «Эпопеи». Я думаю, он сам не знает, что такое «Эпопея». Иногда он пишет, что и «Симфония», и «Петербург», и «Серебряный голубь», и «Записки чудака» – только «медальоны огромной повести» («Записки мечтателей», том первый). А «Записки чудака» – только вступление к этой «Эпопее», и что он, Андрей Белый, хочет «писать, как сапожник». Он отрекается от романа и сам задает себе вопрос от лица читателя:

Что же это такое вы нам предлагаете? Это – ни повесть, ни даже дневник, а какие-то несвязанные кусочки воспоминаний и «перепрыги».

Однако не нужно переоценивать достоверность показания писателей о самих себе. Часто писатель говорит не о своем ремесле, а о той идеологической линии, с которой он хотел бы связать себя. Например, в указаниях литературной зависимости писатель очень часто укажет вам не своего учителя, а какого-нибудь другого писателя – только того, на кого он меньше похож. Например, Пильняк посвятит свою вещь не Андрею Белому, а Алексею Ремизову.

Прекрасно, товарищи, в Дрездене.

Там есть высокая гора, на которой весной цветут вишни. А внизу поля Саксонии. Они синие, как сини днем, при солнечном свете театральные декорации леса. Декорации леса пишут не зеленым, а синим тоном. Так сини, через весенний воздух, синие поля Германии. Сини с поправкой, делаемой памятью на зелень. И внизу, всю дорогу отталкиваемая все той же известковой стеною горы, бежит в Гамбург, бежит тусклая, как столовый нож, сверкая боком, Эльба.