Виктор Шендерович – Евроремонт (страница 3)

В этот волшебный пейзаж и явился образованный со своим нездешним словарем: какой-то Гоббс, да чикагская школа, да Фридман с фон Хайеком. Почесаловцы хотели было его линчевать за такие слова, но голод не тетка: поскребли в затылках и решили испробовать чикагской школы – чем черт не шутит? Прибор для линчевания, однако ж, перед ученым кабинетом оставили, чтобы помнил себя приезжий.

Но тот, прибора не убоявшись, впал в полную ересь, обнулил матушку историю и поделил лужу с окрестностями промеж населения – по Хайеку выходило, что от частной почесаловской инициативы зловонная гадина сама собою исчерпается. Полную приватизацию объявил, злодей, до последней пичужки! Выписал всем по бумажке с печатью – и дал отмашку на рыночные отношения.

Тут почесаловцы разделились довольно неравномерно на шустрых и обиженных. Человек пять-шесть с криком “кто первый встал, того и тапки!” мигом прибрали к рукам весь пейзаж, остальные так и остались стоять с раскрытой варежкой и бумажкой в похмельных пальцах, пока не стемнело.

Когда над Почесаловом снова взошло солнце и осветило ситуацию, выяснилась прекрасная вещь, а именно: мрачное коммунистическое время кончилось навсегда! В ларьках по периметру лужи засверкала еда, да не жрачка какая ни попадя, а настоящий продукт! Сервелат финский, лосось норвежский, коньяк французский. Обувь появилась итальянская, машины германские, счета швейцарские, а главное – у всего этого появились наконец законные владельцы!

Правда, почему-то все те же самые: из партактива и комсомольской организации.

Остальным почесаловцам на память о жизни осталось по бумажке с печатью плюс, в коллективное пользование, лужа и полное демократическое право сидеть возле нее ровно и сопеть в две дырочки.

– Э! – неуверенно сказали почесаловцы, очнувшись. – А в рыло?

Но никто их не услышал, кроме ментов, заранее поставленных охранять плоды реформ от незрелого населения.

Тут-то самый хайек в Почесалове и начался. Такая пошла чикагская школа, что словами не описать, да и рассказать не очень, потому что те, которые выжили, с тех пор сильно заикаются. Только один седой краевед, с тиком лица и следом утюга на теле, не скрывая удовольствия, водит экскурсии по кладбищу, где на пяти аллеях, недоумевая, лежат рядками счастливые обладатели ваучеров.

Приверженность почесаловцев идеалам равенства и справедливости довольно скоро привела их к полному остервенению, и ближе к осени по городу начали ездить на грузовиках люди в хаки, с мегафонами и политической программой.

Почесаловцам, измученным ежедневным выбором между секс-шопом и “Макдоналдсом”, ихняя программа польстила своей изумительной простотой: люди в хаки предлагали выкрутить стрелки из циферблата и положить все где лежало. Чтобы без хайеков, а как при царе Иване Васильевиче Джугашвили. Чтобы порядок был.

А надо вам сразу сказать: под порядком в Почесалове всегда понимали несколько не то, что в Амстердаме.

Разогревшись мегафонным образом, с грузовиков начали постреливать в сторону администрации – сначала одиночными, а потом, на радость публике, очередями. Из администрации на это, немного подумав, выкатили гаубицу – и прямо из нее начали восстанавливать демократический процесс.

Представление длилось несколько дней, и посреди этого праздника народовластия почесаловцы гуляли с детьми и собачками, боясь пропустить самое интересное.

Когда дым развеялся, никаких экономистов в администрации не было, а вокруг угрюмого городского головы сидели в два слоя генералы.

Про почесаловских генералов следует сказать отдельно, ибо таких генералов больше нет нигде, а как раз в Почесалове есть, и очень много. Рядовых неурожай, довольствия с гулькин краешек, а генерал всегда ядреный, шумный и многочисленный!

Работы у почесаловского генерала через край – главным образом поддержка нравственности, ети ее мать. За утренним кофием он отражает врагов; днем, выйдя на моцион, ловит за пуговицу проходящего штатского, ставит его во фрунт и учит Родину любить; вечером инспектирует городскую казну. Ключи от казны у почесаловского генерала по традиции висят на животе, вместо нательного крестика. Оттого почесаловцы и спят пятый век спокойно: никто не проникнет в закрома Родины! А и проникнет – хрен чего найдет, ибо там, где прошел почесаловский генерал, саранче делать нечего.

А уж когда генералы берутся за лужу – прощай, лужа!

В порядке первоначальной мелиорации военные подвели городского голову к гаубице и дали ему понюхать ствол. От ствола еще пахло, и голова понял, что надо, пока не поздно, генералов полюбить. И он заранее наградил их – и, закусив, они приступили к луже, но не сразу, а с военной хитростью: решили сначала приподнять рейтинг головы (хотя бы на уровень задницы), а уж затем двинуть воодушевленное население на борьбу с катаклизмом.

Очень кстати, в видах грядущего рейтинга, стояло на отшибе небольшое, но буйное нерусское сельцо, прирезанное к Почесалову еще при генерале Ермолове. По нему и вдарили.

Там, как оказалось, с ермоловских времен только этого и ждали.

Небольшая победоносная война началась блестящим штурмом, приуроченным ко дню рождения одного местного бонапарта. Числа генералов штурм не уменьшил, чего не скажешь о рядовых, однако расстраиваться по этому поводу никто не стал, потому что народу в Почесалове было еще много. Да и куда его девать, народ, как не на поднятие рейтинга?

К весне подорожал хлеб и кончилась лампасная лента, потому что каждый третий почесаловец стал генералом. В общем, втянулись.

И много еще лет напролет, заведясь не на шутку, они фигачили по нерусскому сельцу из всего, что стреляет. Воротясь на берег родной лужи, смывали с рук кровь и копоть, неторопливо туда же мочились и зорко примечали:

– До демократов поменьше была.

Городской голова, как назло, был человек, несколько отягощенный совестью, по случаю чего пил давно и крепко, а тут запил он по-черному, ибо на трезвую голову видеть сей пейзаж было невмоготу. Наливал ему верный начальник охраны – этот же охранник с некоторых пор курировал кадровую политику, акцизы, телевидение и нефтедобычу…

В иных краях такая награда верности вызвала бы изумление, но только не в Почесалове! Ибо таков вообще почесаловский человек, что не верит ни в какую специальность, а верит только в дружбу, скрепленную общим рассолом.

В процессе совместного употребления городской голова пропил поочередно таблицу умножения, собственную биографию и пару статей Конституции – и бог знает чего бы еще совершил, чередуя белую с огуречной, если бы в один прекрасный день из лужи навстречу ему не высунулась рыба размером с небольшого лося и не сказала: “Скоро выборы”. Лицо у рыбы было совершенно как у главного здешнего коммуняки, и голос похожий.

Сказавши, рыба нехорошо рассмеялась и булькнула внутрь.

Тогда только городской голова понял, что пора завязывать. Он попросил охранника пойти сдать посуду, а сам заперся и пошел ставить голову под холодную струю.

Пока он стоял под струей, верный друг издал мемуары, в которых не скрыл о хозяине ничего – до бельишка дорылся в непреклонной верности истине! Свершив этот подвиг, мемуарист, радостно повизгивая, начал полоскаться в луже, и только тут все увидели, что сей куратор акцизов был обыкновенная свинья.

Выборы запомнились почесаловцам одним большим праздником. Голова самолично ходил по домам, плясал с бубном, пил чай с баранками, играл в шарады, рубил дрова вдовам, прислонял к плечу бабушек и кормил грудью младенцев. Визг населения сопровождал его могучую поступь от двора ко двору, и народные почесаловские артисты эстрады мелкой трусцой своей не поспевали за бенефисом.

Талантлив был голова! Силушки жило в нем, что в атомном ледоколе, и смета била через край; пряников было роздано до повального диабета, но проклятый рейтинг все лежал пластом. А выборы уж рядом маячили, и уже приехал в Почесалов международный наблюдатель с моноклем – смотреть, чтобы все было по-честному!

Таковая европейская прихоть страшно разозлила почесаловцев. В администрации хотели сначала вставить наблюдателю тот монокль в иное место, чтобы не мешал торжеству демократии, но решили дело тоньше: завели невзначай на ночь в посольство к иноземцу главного местного коммуняку при полном параде – с баяном, красным флагом и медведем на цепочке.

Мишенька сплясал, бубнила на баяне “Интернационал” исполнил, иноземец весь репертуар выслушал и понял, что, если в Почесалове честно выбирать, еще хуже будет. Засунул он тогда сам свой монокль от греха подальше в иное место и отвернулся: делайте что хотите.

Без иноземного надзора самая демократия и началась: коммуняке наутро первым делом порвали баян, а самого чутка притопили в луже вместе с мишуткой. Певун сразу тише стал, а мишутка вообще с плясками завязал, подался в партию “Наш дом – Почесалов”, где до смерти поднимал лапу за кусок сахара – одно удовольствие было смотреть!

Умер, правда, от стыда – с животными это бывает.

Пойдя на второй срок, городской голова первым делом слег, ибо надорвался в процессе агитации: всех бабушек к плечу не прислонишь. Но не обделил Бог почесаловцев – без присмотра город не остался.

В это самое время возле администрации всплыл из ниоткуда какой-то суетный лысоватый, отзывавшийся на слово “Абрамыч”. Само по себе это слово ничего хорошего в Почесалове отродясь не сулило, но конкретно этот Абрамыч всплыл не один, а с большими деньгами и охраной, чем несколько отсрочил погром. Абрамыч позвал шестерых дружбанов, миновавших взаимного расстрела, и они весело зарулили Почесаловом.