ЛИТАУЭР Эмилию Эммануиловну
КЛЕПИНИНУ-ЛЬВОВУ Антонину Николаевну
АФАНАСОВА Николая Вонифатьевича
подвергнуть высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества.
Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.
Председательствующий (подпись)
Члены (подписи)»[210].
Приложение № 6
Письмо Георгия Эфрона своему преподавателю в Литературном институте Льву Озерову, написанное им в мае 1944 года, незадолго до отправки на фронт
Уважаемый Лев Адольфович!
Лишь вчера я получил Ваше письмо от 15/IV-44 г.; оно провалялось в подразделении, откуда я уже ушёл в другое, и кроме того, я был в отъезде. Пишу Вам всё из того же Алабино, в котором я нахожусь уже третий месяц. Меня очень тронуло, что Вы мне написали; я совсем не избалован письмами, и я помню ещё, как Вы мне сказали после прочтения мною «Однажды осенью»: 1. «надо верить»; это было правильно сказано и сразу же обнаружило мне Вашу чуткость. Итак, я живу, по-прежнему, «на старом месте», причём мне кажется, что я здесь уже вечность – куда вечность, гораздо больше! Обрисовывая в общих чертах моё пребывание в этих краях, скажу Вам, что прибыв на место, я усиленно прозанимался по военному делу и проработал по физтруду в течение двух недель, после чего я заболел («охромел») и заболел эдак месяца на полтора-два. 2. В начале апреля я уехал вместе с партией людей на лесозаготовки в Рязанскую область. Ехали мы долго, работали всего два дня, потом нас вернули обратно в Алабино; теперь я – в маршевой роте, обучаюсь военному делу и скоро отправлюсь на фронт. Но всё, что я Вам сейчас написал, – лишь поверхность. По-настоящему вся моя жизнь здесь – серия взлётов и падений, главным образом, впрочем, своего собственного настроения. А в общем, положение моё – очень неопределённое – точно так же как и в «гражданке». С любовью вспоминаю институт: мне там действительно было хорошо и интересно. 3. Книг не читаю – нет времени. До газет дорываюсь; по международному положению всех просвещаю. Побывал я на всяких работах: и выгружальщиком банных дезокамер, и лесорубом, и писарём, и чорт-те знает что. Жизнь продолжает меня кидать во все стороны, показывая мне то харю, то улыбаясь, то хмурясь. Но я, по-видимому, остаюсь всё тем же. Как и встарь, все мои вновь начинающиеся дружбы почти мгновенно разлетаются; как и встарь я – «гость» и зритель; как и встарь, мои любимые писатели: Маллармэ, Эдгар По, Чехов и Валери; как и встарь… Но это мало кому – никому! – интересно. В Рязанской области я всё-таки добрался до пера и написал главку – начальную – задуманной мною работы о Маллармэ. Как только удастся переписать – пошлю сам. Теперь – не обижайтесь и не удивляйтесь: я раз’ахаюсь. Все в молодости ахают, у каждого свой кумир; почему бы и мне не иметь такового? Имя ему – Маллармэ. Это совершенно удивительный… прозаик. Да, прозаик! Что поэт он гениальный, это давно известно (хотелось написать «решено и подписано»); но что проза у него такая, какой никто не писал и никогда не напишет, – об этом, пожалуй, известно мало. Эта проза – великолепие, триумф, какое-то новое измерение; когда её читаешь, то чувствуешь её вкус, её запах, её… Впрочем, я пишу пошлятину, по старой установившейся литпривычке. Но проза Маллармэ – первая в мире; держитесь! Как только я вернусь, я всем надоем с Маллармэ, тем более, что его никто не понимает и вначале веет небывалой скукой от его вычурных иносказаний!
Но пора кончать; я работаю «негром» у писаря; если увидят, что я пишу письмо, то могут отправить в наряд в баню – топить, выгружать камеры и пр.
Пишите, Лев Адольфович! Просите писать всех наших первокурсников! Спасибо, что не забыли, не вычеркнули из памяти Того Кто Проходит Мимо (я – эгоист и хвастун, видите, я себя пишу с больших букв!). Не судите слишком строго, но и не будьте снисходительным ко мне, и я Вам буду другом – хотя бы эпистолярно.
Привет Корнелию Люциановичу!
Ваш Мур Эфрон.
