Виктор Сенча – Марина Цветаева. Рябина – судьбина горькая (страница 14)

Марина всего этого не знала. Зато быстро выявила интрижку мужа с какой-то девицей во время его первого пребывания в санатории. И это было особенно больно: ведь всё, что они зарабатывали, в основном шло на Сергея, на его лечение, переезды, одежду. Семья же прозябала в крайней нужде. Так, сливочное масло предназначалось исключительно больному Эфрону и Муру. Одежду практически не покупали, перешивая старую. Последнее своё платье Цветаева купила ещё в 1922 году, в Берлине, да и то по настоянию жены Эренбурга.

После того как новое увлечение Сергея кинооператорством закончилось очередным пшиком, жить стало ещё тяжелее. Скорее всего, именно нищета и отчаяние толкнули Сергея Эфрона пойти на предательство. (Речь идёт о предательстве памяти его погибших в боях с большевиками товарищах.)

В одном из писем сестре в Москву он открыто напишет: «…Мы увидимся. Я не собираюсь кончать свою жизнь в Париже… Здесь невмоготу»[46].

Не выдержав пытки эмиграции, в середине 1931 года Эфрон обращается в советское полпредство в Париже с просьбой выдать ему советский паспорт. Обещают. Правда, не всё так просто, объяснили ему люди со стальными глазами: родину, мол, обидеть легко, а вот прощение ещё нужно заслужить. Так бывший белогвардейский офицер Сергей Яковлевич Эфрон стал советским агентом в Париже.

Рука едва не написала «в одночасье». Нет, не в одночасье: Эфрон уже давно искал выхода из «эмигрантской ловушки». Когда на горизонте замаячила ещё худшая ловушка, но с сыром, он, не задумываясь, шагнул в её сторону…

Вообще, во Франции Цветаевой пришлось поездить не меньше, чем в Чехословакии. Так, с весны по осень 1926 года она жила в Вандее; до весны 1932 года – в столичном пригороде Мёдоне. Потом в течение двух лет семья проживает в Кламаре, окончательно обосновавшись в 1934-м в Ванве, где проживёт вплоть до 1938 года.

Именно Кламар считался центром крайнего (левого) «евразийства». Здесь обосновались князь Николай Трубецкой, аристократ Пётр Сувчинский, философ Лев Карсавин (брат известной балерины), Алексей Ремизов; сюда из Лондона часто наведывается князь Дмитрий Святополк-Мирский[47]. В Кламаре жил и русский философ Николай Бердяев. (В наши дни на втором этаже дома, где жил философ, по адресу Rue du Moulin-de-Pierre, 83, находится его кабинет-музей; к слову, Бердяев в этом кабинете и умер, прямо за письменным столом.) И все они ратуют за русскую государственность восточного (монгольского) типа.

Скорее всего, именно с середины двадцатых «евразийцами» вплотную занялась Лубянка, сумев создать из идейно-философского и литературного центра русских эмигрантов настоящий «мозговой центр и опорный пункт ОГПУ».

Цветаева проживала сначала на ул. Кондорсе, позже – в доме № 10 по улице Лазаря Карно.

Из воспоминаний Зои Ольденбург:

«Ссыльная королева, бродившая в старых стоптанных туфлях по улицам Кламара, – что там „уборка чужих квартир“, заработок более пристойный, чем многие другие, – натирая черепицу пола или раковину, продаёшь лишь силу своих мускулов. А она жила, отгороженная от целого мира кошмарной музыкой слов, опалявших её днём и ночью… ворожея и вакханка, волчица, колдунья, заклинательница, чаровница, звезда, упавшая с неба на перрон станции метро»[48].

«Вакханка»… «волчица»… «звезда, упавшая с неба»… Не самые худшие эпитеты для Таланта.

Но всё это уже позади. А пока Марина лишь только догадывается об истинной роли мужа в гэпэушной игре «в кошки-мышки». И ехать в большевистскую Россию отнюдь не собирается. Хотя жить становится всё тяжелее. В начале тридцатых во Франции её почти не печатают, а если какие-то издательства соглашаются это сделать, гонорары мизерные, часто задерживаются. Помимо стихов, начинает писать так называемую лирическую прозу, которую, хоть и со скрипом, но всё же печатают.

В её письмах к знакомым иногда звучит отчаяние: «…Не в Россию же мне ехать?! Где меня раз (на радостях!) и – два! – упекут. Я там не уцелею, ибо негодование – моя страсть (а есть на что!)…»[49]

Нищета душит. Плохо не только этой семье – плохо всей Европе. Америка переживает чудовищный кризис. Во Франции небывалая безработица. Те из эмигрантов, кто до этого был где-то пристроен, оказались на улице; власти освобождали рабочие места для своих.

Эфрон и Цветаева переезжают в какую-то хибару, где Марине приходится спать на кухне. Бытовые невзгоды угнетают обоих, заставляя «углубляться в себя». Она много пишет, «разрываясь между сковородкой и тетрадками», а он… А он в одно прекрасное утро оказывается в «Союзе возвращения на Родину». За красивой ширмой с заманчивым названием действует парижский филиал ИНО ОГПУ. Узнав о поступке соотечественника, эмигранты стали открыто называть Эфрона большевистским агентом. Сергей же просто молчал.

Сказать по правде, Сергей Яковлевич молчал, когда нужно было молчать; когда следовало говорить, и говорить складно, пуская в дело личное обаяние и актёрское мастерство (вот где пригодились навыки статиста!), тут он был непревзойдённым мастером. Мастером вербовки.

Доподлинно известно, что лично Эфрон завербовал не менее десятка русских эмигрантов, использованных позже сотрудниками ОГПУ в различных неприглядных делишках. Мало кому из них удалось выйти сухим из воды. Как, впрочем, и самому Эфрону. Хотя Сергей Яковлевич старался изо всех сил. Например, по заданию своих новых хозяев в 1933-м вступил в небезызвестный «Гамаюн» – масонскую эмигрантскую ложу. И это тоже неспроста. (Как вспоминал Роман Гуль, после того как он (Гуль) стал масоном, журналистская и писательская карьера пошла резко в гору: автора стали активно печатать.)

Для чего, спросите, нужен был агент в масонском стане? Да всё для того же – быть в курсе тайных дел (а вдруг, скажем, замышляют убийство советского вождя или строят козни против Коминтерна?). Эфрон покрутился там несколько лет и даже сделал пару пространных докладов, но в 1937-м, после похищения чекистами генерала Миллера, «брата Эфрона», заподозрив в соучастии, из общества с треском исключили…

Когда об Эфроне как о платном агенте ОГПУ заговорил весь «русский Париж», Марина уже об этом знала. Догадаться помогли невесть откуда появившиеся в семье деньги. Небольшие, но достаточные для того, чтобы им переехать в более просторную квартиру. А с наступлением лета они вообще позволили себе немыслимую роскошь – съездить на море.

Хотя денег хватает, что называется, впритык. Во-первых, гэпэушное жалованье не такое уж большое; а во-вторых, Сергей, как поговаривали, сумел «свить гнездо на стороне», умудрившись жить на два дома. И это вскоре Марина почувствовала женской интуицией. Но уже не вмешивалась, ещё больше погрузившись в творчество. Именно в этот период рождается гениальная цветаевская проза, не уступавшая, на мой взгляд, по силе её поэзии. Семейные неурядицы и постоянная борьба за выживание настолько закалили эту женщину, что даже приезд в Париж Бориса Пастернака (эту встречу она ждала 13 лет!) не нарушил душевного состояния Марины.

Встреча Пастернака и Цветаевой безвозвратно запоздала. Случись это в Чехии – в Праге, во Вшенорах, – и всё было бы иначе. Сейчас же и она стала другой, и Пастернак изменился до неузнаваемости. Женившись повторно, Борис Леонидович частенько впадал в депрессии; а очутившись на парижских бульварах, больше занимался поисками модных платьев и прочих «женских тряпок» для молодой жены. Поэтому говорить Цветаевой с Пастернаком в 1935-м было, в общем-то, не о чем. Она даже не проводила его на поезд…

Интересно, что Пастернак приезжал во Францию не просто так: он был командирован на Международный антифашистский конгресс в защиту культуры. Так вот, по воспоминаниям Н. Тихонова, принимавшего участие в этом форуме, зал заседания конгресса находился под охраной, возглавляемой… Сергеем Эфроном[50].

Вывод: к середине тридцатых Эфрон становится заметной фигурой на том новом поприще, которое сам себе избрал…

…Ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух, и двое против трёх: отец будет против сына, и сын против отца; мать против дочери, и дочь против матери…

Никакой слуга не может служить двум господам, ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне.

Глава IV

В любой войне первыми погибают Дон Кихоты.

В гражданской войне не бывает победителей – только побеждённые.

Чтобы понять, в каком мире очутились во второй половине тридцатых годов Сергей Эфрон и Марина Цветаева, следует знать, что это был этап очередного противостояния: впервые после Гражданской войны в России на европейских полях сражений вновь столкнулись русские – советские «военспецы»-советники и русские легионеры из числа бывших эмигрантов. И хотя случилось это в революционной Испании, происходившее там всколыхнуло всю Европу. От Андалузии до Каталонии и от Кастилии до Арагона испанская земля обильно полита кровью наших земляков. И не важно, кто и за что из них тогда воевал, – главное, что на Пиренейском полуострове те и другие оставили по себе крепкую память…

Как любую гражданскую войну, испанскую спровоцировал очередной политический кризис, разгоревшийся на Пиренеях в тридцатые годы. В отличие от Российской империи, лишь по недоразумению свалившейся в политический хаос, Испанское королевство скатывалось к краху долго и неотвратимо. Достаточно сказать, что страна находилась в затяжном экономическом кризисе чуть ли не с середины XIX века. Период правления короля Альфонса XIII (занимал трон с 1902 по 1931 гг.) остался в национальной истории, пожалуй, самым нестабильным за всё время послеколумбовой эпохи. Простые испанцы, живя за гранью бедности, едва сводили концы с концами, а многочисленные национальные меньшинства (баски, галисийцы и каталонцы) требовали отделения и независимости от власти Мадрида.