Виктор Сенча – Бонапарт. По следам Гулливера (страница 15)

Фуше – гений перевоплощения. Поначалу его не видит никто; но и позже, присмотревшись, никак не могут раскусить истинное нутро хитрого чудовища. Да и как раскусишь, если этот таинственный кукловод и сам не знает своего истинного «я» – он всегда действует в маске. Зачастую этот заваленный кипами бумаг скромный чиновник – молчаливый собеседник, а порой и обыкновенный проситель. Какой уж «паук»?! Скорее – тишайший обыватель. И кто так считал, погибал в безжалостных петлях паутины первым. То была расплата за наивность. Подобных глупцов людоед Фуше истреблял с каким-то садистским наслаждением…

Он ворвался в революционный Конвент, когда лишенный трона Луи Капет ждал в Тампле сурового приговора. С монархией во Франции было покончено раз и навсегда. По крайней мере, так казалось тогда. Страной правили семьсот пятьдесят депутатов. В их лице сосредоточилась власть, которая раньше принадлежала одному. И во дворце Тюильри теперь они же, новые хозяева, которые с беззаботной поспешностью отправляют на гильотину сотни себе подобных. Семьсот пятьдесят, по сути, случайных людей – непризнанные поэты, запутавшиеся философы, безработные адвокаты и просто авантюристы. Как муть со дна стакана, заметит позже один из них, превратившая доселе целебный напиток в ядовитое пойло.

В этой политической мути, понимает Фуше, ошибиться нельзя: либо пить, либо, выказав свою брезгливость, отвернуться. Отвернуться – значит, отказаться от борьбы, показать себя слабым. Что уже поражение. Поэтому приходится принимать правила игры. А они в Конвенте просты: умеренные бьются насмерть с радикалами. И каждый волен выбирать, с кем идти дальше – с жирондистами, представителями интеллигенции и среднего сословия, или с вождями пролетариата (Марат, Дантон, Робеспьер), призывавшими от прежнего государства не оставить камня на камне.

Сила Жозефа Фуше всегда в одном – он никогда не идет против власти, выступая исключительно на стороне сильнейшего. А еще он чрезвычайно аккуратен. Эту аккуратность некоторые потом назовут осторожностью. Да, это будет осторожность хищного зверя во всех его жестах и поступках. Фуше возьмет за правило делать все так, чтобы не ошибаться. Ибо любая ошибка чревата непредвиденными последствиями. Потому-то этот человек так старается быть аккуратным. В отличие от прочих глупцов, стремившихся взлететь на трибуну, чтобы оттуда громогласно обличать врагов, скромный депутат от Нанта тих и дружелюбен. Правда, иногда приходится оправдываться: у него-де с юности хриплый голос, поэтому с такими связками на трибуне только конфузиться, пусть выступают другие. И его понимают, даже сочувствуют: многого ли добьешься, прозябая в тени?

И это – тактика. Очень скоро все эти ораторы и крикуны начнут понимать, что лучше быть молчуном, нежели тем, кто всегда на виду. Торчащий гвоздь всегда мешает, его шляпка – прерогатива молотка. Все чаще и чаще «крикунов» забирает к себе «госпожа Гильотина». А Фуше в тени. Всем, как правило, не до него; про депутата из Нанта просто забывают. Каждый раз он странным образом оказывается нейтральным. Таких не любят, но и не презирают. Такие удобны, они вовремя оказываются под рукой. Им даже можно кое-что доверить. Тихий Фуше всегда в составе комиссий, групп, комитетов. Его почти никто не видит, зато сам он в курсе всего происходящего. Он знает обо всем и обо всех. Но об этом «крикуны» даже не задумываются.

Незаметному депутату из Нанта вряд ли кто завидует – он вечно занят, будучи завален деловыми бумагами и отчетами комиссий. Пыльный кабинет Фуше похож на VIP-ложу гладиаторского цирка, откуда его хозяин со сладострастием взирает, как перед глазами разворачивается очередное кровавое ристалище между умеренными и радикалами. Лафайет и Верньо, Демулен и Дантон, Робеспьер и Марат… Каждый бьется отчаянно, с ожесточением загнанного в угол гладиатора. Среди дерущихся, знает Фуше, не может быть победителя; победитель – тот, кто созерцает в неприкосновенном отдалении. Фуше созерцает. Внимательно и осторожно. Аккуратно.

Об аккуратности он не забывает ни на миг. Один неверный шаг – и все пропало. Даже сидя в амфитеатре, рискуешь быть втянутым в кровопролитие. Иногда тот или иной победитель смеха ради призывает сразиться с ним, скрестить обагренные кровью мечи. Противник слаб, хоть и победитель, он едва держится на ногах, предыдущие бои изнурили все силы. С таким сразиться – одно удовольствие; удар клинком – и ты победитель! Но у победителя всегда много врагов, как видимых, так и невидимых. Поэтому предпочтительней по-прежнему оставаться в тени. И лучшая тень – спина сильнейшего. Лучшая роль – быть безответственным, даже безучастным. За все в ответе победитель, сильнейший. Верх политического искусства – иметь власть не только над безмолвной чиновничьей толпой, но и влиять на действия властителя. Это и есть истинная власть.

С годами Жозеф Фуше достигнет в государственно-властной иерархии пика, сумев стать обладателем именно истинной власти. Ему чужды ее видимые атрибуты – парады, узнаваемость, почет. Он почти невидим, его трон – кожаное кресло в полутемном пыльном кабинете. Паука раздражает суета, ему не нужен яркий свет – лишь тишина и сумрак. Только там можно насладиться своей неограниченной властью. Его трон устойчивее королевского; паутина – крепче любого каната.

Оттуда, из сумрака, перед глазами Фуше, словно в затейливом калейдоскопе, промелькнули все – якобинцы и жирондисты, непримиримые и умеренные. Всех усмирила неутомимая «национальная бритва»[22]. «Госпожа Гильотина» не приметила лишь одного – тихого нантского депутата. Он всегда в самой гуще событий и вечно в тени. И в этом весь шик ситуации. Даже будучи в составе различных инспекций и комиссий, этот депутат и здесь умудряется, одурачивая всех, оставаться невидимым: он почти никогда не оставляет на бумаге свою подпись. Фактически г-н Фуше существует, де-юре – отсутствует. Каково? Какие могут быть вопросы к тихоне, который и мухи не обидит?..

Но все когда-нибудь кончается. Даже игра в невидимку. Трудно быть умнее всех: ведь даже самый умный всегда глупее нескольких умных. Двурушничество Фуше раскусил Робеспьер. Эти старые приятели с годами стали самыми ненавистными врагами. И Фуше не раз ловил на себе пылающий взгляд из-под лорнета закадычного недруга. Максимилиан никогда никого не рассматривал ради интереса – только врагов. Так обычно к напуганному кролику присматривается проголодавшийся питон. «Невидимку» следовало во что бы то ни стало вытащить из темного угла. И Робеспьер уже давно жаждал этого «часа откровения» — действа, которое бы расставило точки над «i». Дабы все оказалось прилюдно, напоказ, со срыванием маски опасного тихони.

Это произошло в середине января рокового 1793 года. Именно тогда революционный Конвент должен был решить судьбу свергнутого короля.

…Если в чем-то сомневаешься – сделай первый шаг: дальнейшее покажет правоту или ошибочность твоих сомнений. Слова Цицерона правдивы, потому и бессмертны. Наполеон всегда отличался решительностью; по сути, она была его главной чертой. Но кто сказал, что именно решительность облегчает жизнь? Разве что приближает развязку.

Однажды капитан республиканской армии Буонапарте, будучи в Париже, очутился на чьей-то казни: гильотинировали какого-то чинушу из финансового ведомства. То ли за казнокрадство, то ли за связь с фальшивомонетчиками. В те дни «госпожа Гильотина» только-только набирала популярность, собирая вокруг себя сотни зевак.

Сказать по правде, экзекуции вызывали в офицере отвращение, но что не сделаешь ради сослуживцев, пожелавших поглазеть на спектакль, в котором «чихали в мешок». Знал бы, чем все закончится, ни за что бы не согласился. А закончилось потрясением. Всю ночь ему снился окровавленный эшафот, косой нож гильотины, неторопливая поступь палача Сансона[23]. Как только «кочан» отрубленной головы скатился в грязную корзину, глаза лейтенанта неожиданно скользнули по лицу повернувшегося к толпе палача. И вдруг показалось, что их глаза встретились: Бонапарта – серьезные и немного испуганные, и Сансона – сосредоточенные и равнодушные.

Однако потрясение произошло не от самой казни и, конечно, не от вида пролитой крови или близости смерти. К подобному корсиканец уже давно привык. Ошеломило другое: юный лейтенант вдруг осознал, что точно так же, как и тот несчастный, оказавшийся на эшафоте по чьему-то навету, там мог быть кто угодно, в том числе и он сам. И это при том, что с самого детства Наполеоне был готов умереть в бою – от пули, осколка ядра или удара сабли. Даже по приговору военно-полевого суда офицер мог оказаться под ружейным дулом, но никак не под ножом гильотины. Но так только думалось. С некоторых пор на эшафот стали отправлять и генералов, и маршалов. Что уж говорить об обычных солдатах Революции! Неужели когда-нибудь и его голова очутится в корзине с отрубленными «кочанами»?!

С тех пор ему иногда снились кошмары. Самый страшный – с падающей бритвой гильотины и равнодушной ухмылкой Сансона. В такие ночи он, резко вздрагивая, тут же просыпался – в холодном поту и с широко раскрытыми глазами. А потом не мог заснуть до утра. Через какое-то время все повторялось сначала: Сансон, холодный пот и бессонница. С годами кошмары стали реже, зато переносились значительно острее: после очередного рандеву с парижским палачом избавиться от дурного настроения помогала лишь добрая порция шардоне…