Виктор Саморский – Последний конвой. Часть 3 (страница 64)
Насчет целостности организма — под очень большим вопросом.
Ом-м-м-м…
Он попытался пошевелить второй рукой, и она тоже подчинилась. Пришел черед ног, и его ждало ужасное разочарование. Шевельнуть удалось только пальцами левой.
Парализовало?
Он похолодел от ужаса.
Ом-м-м-м…
Словно в ответ, правая нога пришла в движение. По коже побежали мурашки, а затем словно тысяча мелких иголок одновременно вонзилась под кожу.
Джон выдохнул с облегчением.
Все понятно. Долго лежал в неудобной позе, все затекло. Видимо, повозка не была предназначена для перевозки людей в бессознательном состоянии. Отсюда странная поза и невозможность встать без посторонней помощи. Позвоночник изогнут под невообразимым углом.
Ом-м-м-м…
Однако жив. Если бы хотели убить и съесть, то сделали бы это прямо на месте. Версию с дикарями-каннибалами можно отбросить как несостоятельную. А раз так, то скорее всего, кто-то…
…впрочем, пока не важно кто… пусть это будут просто дикари…
…не дикари-людоеды, это важно… а просто какие-то местные дикари…
…нашли его бездыханное, но все еще живое тело и решили помочь несчастному белому. Погрузили в первое попавшееся под руку транспортное средство и везут к местному шаману для лечения. Очень приличная гипотеза. Хотя, возможно, я выдаю желаемое за действительное.
Сложные мыслительные процессы сожрали весь остаток сил. Опять начался озноб, а следом за ним вернулась и боль. Ныла грудь, правое плечо и ребра, тоже с правой стороны.
Джон сейчас не смог бы поклясться на Библии, но подсознательно догадывался, что все эти травмы получены совсем недавно. И скорее всего, падением с грузовика. Придется принять как неизбежное и признать, что это не самая высокая плата за обретенную свободу.
Очень хотелось спать. Равномерное раскачивание постепенно убаюкивало. Он закрыл глаза и тут же поплыл. Голова привычно ударилась о металл.
Последнее, что он успел — мысленно произнести — «Ом-м-м-м…»
Джон то проваливался в глубокий колодец беспамятства, то вновь выныривал на поверхность. Периоды ясного сознания и полного небытия чередовались произвольно и крайне нерегулярно.
Если в редкие секунды просветления сознания он успевал открыть глаза, мозг старательно фиксировал изменение в ближайшем окружении. Но образы и ощущения были фрагментарными, измученный лихорадкой мозг не мог адекватно оценить степень опасности. Он сваливал полученные от органов чувств сведения в кладовую памяти беспорядочной грудой. Для того, чтобы аккуратно разложить все по полочкам, не хватало сил.
Вокруг светло. Его тело покоится на грубой циновке, постеленной прямо на пол. Кто-то склонился над ним и протирает лицо мокрой тряпкой, смоченной в уксусе. Изображение не в фокусе, поэтому разглядеть подробности нет никакой возможности.
Когда он возвращается в этот бренный мир в очередной раз, ситуация изменилась незначительно. Он видит морщинистое лицо пожилого африканца, пытающегося его напоить из уродливого глиняного кувшина. В горле пересохло, губы потрескались от жары.
Джон через силу делает пару глотков невероятно горькой и мутной жидкости, а затем вновь проваливается в глубокий и беспокойный сон.
Он просыпался вновь и вновь, но картина вокруг почти не меняется. Обещанный шаман так и не появился. Но зато несколько раз в его поле зрения вторгается женщина. Худая, изможденная, невысокого роста африканка с пронзительным скрипучим голосом. Быстро и повелительно тараторит мужу на незнакомом певучем языке. Сердится.
Мужчина не спорит, только небрежно отмахивается от жены и продолжает свое странное занятие. Обкладывает тело Джона мокрыми тряпками, быстро высыхающими на жаре. После чего он их поочередно снимает, мочит в тазике с теплой грязной водой и, не отжимая, вновь укладывает на освободившееся ранее место. Сильно воняет уксусом…
Джон пришел в себя в очередной раз поздним вечером. Приютившие его африканцы о чем-то яростно спорили между собой. Если не вслушиваться в незнакомую речь, а только анализировать интонации, становится почти понятно, о чем идет речь. Жена требовала, чтобы муж избавился от умирающего белого. И Джон мысленно соглашался с ее аргументами.
Потом как-то сразу, без перехода, наступила ночь. Над головой опять светили звезды, а в глаза били мощные фары и прожекторы многочисленных грузовых автомобилей.
Да это же колонна Метрополии!
Видимо, африканец все-таки уступил веским доводам жены и не придумал ничего лучше, чем спихнуть умирающего белого его соплеменникам. Простое и гениальное решение. Джон был готов расцеловать незнакомого мужчину.
Колонна движется в Бахр-Дар, как раз туда ему и нужно. Все просто замечательно складывается. Не придется ползать на коленях перед Джарвалем, выпрашивая джип. И Ван Лю теперь точно останется с носом.
Африканец вышел на дорогу, поднял руки над головой и перекрестил их между собой. Рев многочисленных клаксонов. Бьющий по перепонкам скрип тормозов. Клубы песчаной пыли вокруг. Рычание десятков двигателей. Невыносимая вонь выхлопа паршивой солярки.
Колонна остановилась. Джон попытался приподняться, но силы совсем оставили его. В слепящем свете фар смог разглядеть несколько человеческих фигур. Спорят, яростно жестикулируют.
Он вновь ненадолго провалился в беспамятство, а когда открыл глаза совсем рядом увидел знакомое лицо.
— Ты?
— Я, Джон, я. Надеялся увидеть кого-то другого?
— Я уже вообще ни на что не надеялся…
— Скажи, Джон, какого черта ты делаешь в Африке?
Он сильно сжал кулаки, чтобы удержаться в сознании еще на миг, но это ни капли не помогло. Сама ткань пространства выскользнула из ослабевших пальцев, и, кувыркаясь в полете, Джон рухнул в бездну беспамятства.
И вновь перед глазами мучительно яркий обжигающий жаром свет полуденного Солнца. Низко-низко склоняется незнакомая женщина средних лет. Лицо довольно миловидное, хотя и помечено безжалостным африканским солнцем. Она внимательно осматривает Джона, уверенно произносит загадочные слова на незнакомом языке. Затем короткая боль, и вновь возвращается блаженный сон.
Джон окончательно приходит в себя только с наступлением темноты. Он все еще чувствует невероятную слабость, но озноб исчез и боль в позвоночнике немного поутихла. Все еще ноют ушибленные ребра и вывихнутое плечо, но это хотя бы терпимо. Лошадиная доза обезболивающего сделала свое дело, боль вновь ненадолго убралась за шторку. Вот пусть там и остается!
Над ним опять склонилась та самая женщина-врач.
— Английский? — не то спрашивает, не то утверждает она. На удивление грамотная речь, хотя славянский акцент, конечно, ужасен. Просто слух режет.
— Английский, — слабым голосом соглашается он.
— Как вас зовут?
— Джон.
Пауза.
Он делает тяжелый вздох, а затем произносит полностью:
— Джон Ф. Шеридан. Ф. — значит Франк. Сокращение от Франклин. Его портрет вы наверняка видели на стодолларовой купюре.
Женщина пристально смотрит и молчит.
— Штат Колорадо. Соединенные Штаты Америки, — добавляет он к вышесказанному, чтобы хоть чем-то заполнить внезапно возникшую неловкую паузу.
— А меня зовут Лидия Андреевна Ковальчук. Красноград. Метрополия. Я ваш лечащий врач.
— Очень приятно познакомиться, — одними губами шепчет Джон.
— Я могу задать вам несколько вопросов, Джон?
— Вы уже этим занимаетесь, Лидия, — он осторожно попробовал на язык непривычное имя. Произнести оказалось сложно. У нее это звучало мягко и удивительно мелодично, а у него получилось жестко и глухо — Лыдыйа.
— И как же вы здесь оказались, Джон? — спрашивает она и улыбается.
Совершенно невинный вопрос окончательно сбивает с толку Джона. Он мысленно решает не врать по мелочам, но и не открывать всей правды сразу. Неизвестно, как отреагируют на его слова, поэтому лучше пока прикинуться бедной несчастной заблудшей овечкой.
— Сбежал от китайцев. Кажется… — небольшая неуверенность в голосе, легкое дрожание голосовых связок и добавить чуть-чуть хрипотцы по вкусу. Всем большой привет от курсов актерского мастерства в Нью-Йорке.
— Это они вас так? — женщина делает многозначительное ударение на последнем слове.
Джон утвердительно кивает головой.
— Вас, наверное, пытали?
— Ну да…наверное… Я плохо помню…
Симуляция потери памяти — самый простой, а главное, наиболее действенный прием для легализации шпиона, не владеющего ситуацией в полной мере. Иногда прокатывает. Механизмы эмпатии еще не до конца изучены. Разве может врач заподозрить пациента, находящегося на грани? Ложь во спасение. Высшая цель компенсирует грех сознательного обмана.
Ничего личного, докторка, мне бы только время выиграть.