Виктор Ремизов – Воля вольная (страница 7)
Собаки догнали. Покрутились вокруг и опять исчезли в тайге. Тропа была крепко замерзшей, Генка расслабленно шел под горку, устало бросая ноги. Весь сегодняшний день он строил в расчете на зверя – хотел запастись мясом. Особенно в верховьях ключа, где почти всегда добывал, все ждал… но ничего. Здесь же, ниже по ручью, шансов почти не было.
Генка недолюбливал этот беспутый час, когда день уже переломился, но вечер еще не наступил… Айка звонко, по-щенячьи взвизгнула недалеко впереди и тут же заорала без остановки. Генка замер. Чингиз работал коротко взбрехивая, сучка же гнала азартно и зло, Генка видел, как она мелькала… это был не соболь! По ручью росли старые тополя, лес просматривался. Он проверил карабин и встал за тополь, всматриваясь вперед.
Лай приближался. Генка волновался, боясь спугнуть нежданный фарт. На другом склоне ручья раздался треск, среди тополей и невысоких тальничков мелькали серо-коричневые тени. Приближались. Это был северный олень с двумя матухами.
Генка напустил зверей совсем близко, выцелил грудь передней и надавил спуск. Оленуха ткнулась в землю. Другая встала как вкопанная, а бык развернулся, опустил рога к земле и кинулся на Айку. Генка раз за разом выстрелил еще дважды, и рогач, пробежав несколько метров, завалился набок. Потом упала и вторая матка. Она еще держала голову и пыталась встать, ногами гребла в агонии… Чингиз бегал вокруг, не приближаясь, Айка же сначала опасливо рванула несколько раз за спину. Потом осмелела, забежала спереди и вцепилась в горло, давя к земле.
Генка подошел, добил оленуху и с любопытством посмотрел на свою сучонку. В поселке она была опасливой, а тут… Присел на корточки.
– Эй! – позвал.
Айка одним глазом косилась на зверя, другим – на Генку. Шерсть стояла дыбом. Генка протянул руку и тут же инстинктивно отдернул – в его сторону метнулись белые собачьи зубы.
– Ты что, дура такая, – рассмеялся, – все боишься?!
Айка пришла в себя, обернулась на голос хозяина, вся морда в оленьей шерсти, виновато прижала уши и тут же посунулась обратно к оленухе. Генка, довольный, облапил ее одной рукой, другой повернул кровавой мордой к себе.
– Да ты у меня хорошая, видать, собачка…
Олени очень нужны были, и он получил их за нетронутую соболюшку. Это было точно. Много-много раз такое бывало. Сделаешь по уму – получишь все что надо! Поленишься, а того хуже, нагадишь сдуру – забудь про фарт.
Большую часть дел в тайге Генка выполнял не задумываясь. Деды, прадеды и еще дальше – все так делали. И он выполнял то, что надо, не размышляя, правильно ли оно так, а может надо как-то по-другому, как выгоднее, например. Он не тратил времени на соблазны, на выгадывание каждого своего шага и так избегал суеты. Дело делалось размеренно, как будто само по себе, и оставалось время обдумать то, что действительно требовало размышлений. Так получилось и сегодня.
Генка наводил нож и высматривал три растущие рядом дерева – под биркáн[8]. Мясо надо было поднимать с земли и лабаз
Вечером в зимовье Генка возился со шкурками соболей. Мех был уже выходной – верный знак, что зима рядом, вот-вот попрет, повалит. Грудинка оленья неторопливо кипела в котле, сам он покуривал, блаженно жмурясь от хорошего начала охоты. Получалось, не зря так рано заехал.
Некоторые только собираются, видно…
4
И точно. На другой день километрах в двухстах от зимовья Геннадия Милютина совсем другой охотник, не проснувшись еще толком, сел в кровати. Пошарил по привычке ногой по полу. Тапочек не было. Как и вообще мало чего было в этом недавно купленном домике на краю поселка, вытянувшегося вдоль морской косы. Смяв задники, сунул ноги в кроссовки, встал, потянулся, подумал мельком, что спал всего три часа, и пошел умываться. Полшестого уже было, мужики могли вот-вот объявиться.
Москвич Илья Жебровский только заезжал на участок. Вчера до трех ночи сверял аккуратные, распечатанные на компьютере списки, что в каком ящике лежит и какая укладка в какое зимовье идет. Вычеркивал что-то, дописывал, глядел внимательно внутрь последнего алюминиевого ящика с самыми ценными вещами. Ящики были прочные, хорошо увязывались в нартах. Жебровский целую неделю так собирался, а больше волновался приятным волнением, воображая себя в тайге.
Он и теперь нервничал, ожидая чего-то важного, не дочистил толком зубы, сполоснул рот и, накинув куртку, вышел во двор. Совсем рядом, в пятидесяти шагах чуть слышно поплескивались мелкие волны лимана, само же море, будто замедленное темнотой ночи, глухо накатывало на берег с другой стороны косы. Илья прислушался. Не гудит ли с вечера загруженная машина, на которой дядь Саша уехал ночевать к себе домой.
Тихо было в мире и отчего-то, может от бескрайнего ледяного океана за домом, слегка тревожно. Там, в горах, на его участке в этот предрассветный час было еще тише. И спокойнее. Там все зависело от него. Сердце опять заколотилось радостным страхом, Илья нахмурился, заставляя себя уняться, откинул тент. Все было на месте. 120-сильная «Ямаха» посверкивала в свете фонаря новенькими черными боками. Нарты были тоже новые, оранжевые, в четырех местах со свежими язвами сварки. Колька Поваренок уголок подваривал для прочности.
В прошлом году часть снаряжения у него было не очень удачным. И вот теперь Илья хорошо все продумал, и ему не терпелось в тайгу. Он хмурился, отгоняя мысли об охоте, но они все равно лезли и владели им, и он заставал себя стоящим среди комнаты с ведром воды в руках и улыбающимся в далекое, залитое солнцем, заснеженное пространство гор.
Жебровскому было сорок восемь. Невысокий, сутулый, смуглолицый и кареглазый, с небольшими редкими усиками. Илья внешне не был сильным, но внутренняя крепость или даже жесткость ощущалась довольно ясно. Для промыслового, впрочем, охотника он выглядел слишком интеллигентно. Любой сразу бы сказал, что он не местный. Глядел спокойно, чуть изучающе, говорил мало и по делу, и только выпив, мог не сдерживать эмоций, что и выдавало внутреннее напряжение.
Он был вполне состоявшийся мужчина, в том смысле, что у него было много всего. Этот вот домик на берегу Охотского моря. Два его почти взрослых сына пятый год учились в Англии, по-русски говорили с легким акцентом и жили в его большом доме в предместье Лондона. В Москве на Гоголевском бульваре жила жена Ильи. Был еще приличный подмосковный дом, где сейчас, кроме прислуги – жена не любила загорода, – никого не было. Все эти квартиры, дома, дорогие вещи и машины он заработал более-менее честно, и его благополучию многие завидовали. Но иногда жизнь ставит перед людьми странные, нелепые как будто вопросы. Не перед всеми, конечно.
До поры бизнес очень увлекал Илью – у него был банк средней руки, – и все шло неплохо, и жить было интересно. Но с какого-то времени он очень ясно, прямо физически начал ощущать, что чем больше у него становится денег, тем меньше остается жизни. Менять жизнь на деньги было как минимум неумно, особенно когда денег достаточно… Для чего достаточно, Илья не знал, – возможно, это и было главной проблемой. В его окружении этого не знал никто, только улыбались снисходительно на его нелепые нетрезвые вопросы безо всякого желания понять или пускались в отвлеченные умствования, что примерно то же самое.
Говорят же, что думать вредно; так оно и есть, видно. Весной прошлого года Илья Жебровский продал весь бизнес. Не особо выгадывая, недорого и вообще не придавая этому значения. Лето провел довольно безалаберно, следуя сиюминутным, иногда довольно мелким желаниям и не особо понимая, что делать с собственной свободой. Так птичка, выпущенная из клетки в большой комнате, кружится растерянно, перелетает с места на место, то вдруг засвистит от радости, а то замрет, совершенно не понимая, что это все значит и как ей быть. Временами Илье казалось, что напрасно он все это затеял, но и обратного пути уже не было.
Он решил ехать на большое сафари в Африку, где бывал не раз. Купил самый дорогой тур в Танзанию и начал уже собираться, как случайно, на дне рождения приятеля зашел разговор о соболином промысле в осенней тайге – кто-то когда-то по молодости этого пробовал… Жебровский вернулся домой, просидел несколько дней в интернете и ясно почувствовал, что очень хочет. Без
Не было никого, кто бы его понял. Людям, даже и близким, не очень свойственно серьезно задумываться над чужой жизнью. Даже товарищи по элитному охотничьему клубу морщились недоверчиво, все решили, что временная прихоть. Он и сам не исключал такого, но вот прошел год, и Илья опять был здесь, в поселке Рыбачий.
Одиночество в тайге – крепкая отрава, однажды ее хлебнувший, если он чего стоит, не может уже отказаться, а отказавшись поневоле, страдает, как о невозможной, невосполнимой потере в жизни. По сути, это конечно же была городская блажь, но в тайге и один Илья чувствовал себя по-настоящему свободным. В этот раз он взял с собой музыки и книг, чего не хватало в прошлый сезон. Все остальное для полноценной жизни на его промысловом участке было.
Дядя Саша приехал в семь. Долго ревел мотором в предрассветном узком проулке и наконец, зацепив угол соседского забора, загнал «Урал» прямо во двор.