Виктор Ремизов – Анабарская сказка (страница 18)
– Нет, – мотнул мокрой бородой десятник.
– Ты, Иван, если помочь где надо, скажи.
– Добре, – кивнул Иван. – Ты теперь куда же?
– Не знаю, до низов доплыву, где промышленники зимуют… – Михайла, щурясь от дождя, разглядывал мрачные горы, подпирающие небо. – Больно это все мне нравится! – Он потянул из трубки, щуря умные глаза. – Я бы и с вами пошел, небось воевода башку не отрубит, да, кроме железок, не умею ничего.
– Данилу спроси. – Иван смахнул воду с носа. – Лишним никак не будешь!
– Ну-ну…
Замолчали, внимая тихой пасмурной погоде.
– Гляди-ко! – Маня бросил грести и то ли радостно, то ли осторожно указывал на берег. – Тунгусы?!
На берегу в лесочке топтался конный отряд. Недалеко, из лука оттуда не достать было, но всадники на невысоких якутских конях хорошо были видны. Не прятались, молча наблюдали за проплывающими судами.
– Немирные, похоже, – щурился Иван на берег. – Предупредить бы в Жиганский, да как?
– Якуты! – уверенно определил Михайла и отворил двери казенки. – Их все оружие!
Кузнец так и не поладил с жиганским приказным и, бросив кузню, уплыл с Данилой. Иван не очень понимал, почему нельзя было сковать те решетки, и теперь думал, как все это рассудит скорый на гнев воевода Урасов. Любого другого высек бы нещадно и в тюрьму засадил бы, но Переяславец был мастер. Ан и мастера высечет… По-другому как?
– Навались, ребята, остров впереди! – зашумел Иван гребцам и придавил сопец, уводя коч правее.
Остров был длинный, песчаный, на мысу понуро сидели мокрые чайки. Иван с тревогой посматривал, не зацепят ли отмель, поверхность воды бурлила, и из-за этого не понять было, сколько глубины под судном. Кочи Кокоры прошли сильно правее.
– Маня! – уже совсем зло крикнул казаку. – Греби, черт!
Дождь двое суток день и ночь сыпался с неба. Казаки менялись на гребях, но все были мокрыми, одежда не сохла, а Кокора все шел и шел. Солнце уже не заходило, и в такую серую погоду ночь от дня не отличить было. Только вечером на третьи сутки бросили якоря в заводи под высокими скалами.
Натянули балаганом[52] запасной парус и в очаге на палубе завели хороший огонь. Все собрались вокруг, грелись, сушились, варили оленину в котлах. Девочка у Настасьи кашляла, мать поила ее теплым отваром и тихо разговаривала с ней на своем языке. Дождь барабанил по натянутому холсту, по швам сочилось и капало. Время от времени со скалы с гулким перестуком летел камень и с громким эхом падал в воду недалеко от борта. Иногда камней летело много, разговор замолкал.
Савва взял кусок вареного мяса и понес аманату. Тот сидел внутри, в деревянной клетке, замкнутой на замок. Тунгусу было, как и Савве, лет шестнадцать. Его звали Инка, невысокий и не особенно ласковый, он много спал, и взгляд его был вял, если он вообще поднимал его на толмача. Все на нем было тунгусского покроя: кафтан из ровдуги[53], не сходящийся на груди, нагрудник и такие же портки. Одежда была крепко поношенная, но удобная и украшенная узорочьем из бисера.
– Еду принес, – сказал Савва по-тунгусски. – Сыро тебе здесь? Холодно?
Инка не ответил, взял мясо и начал есть.
– Вот хлеб. – Савва пригляделся к сумраку, просунул краюху на лавку.
Инку привели к ним на коч из жиганской аманатской тюрьмы. Парнишка был диковатый и безразличный ко всему. Дал казаку снять тяжелую колодку с рук и шеи, спустился в грузовой отсек и молча лег на свой кукуль[54]. На то, что он в клетке, не обращал внимания. Привык к жизни под замком. Кормили заложника два раза в день юколой из сухой щуки, два куля с ней дали из Жиганского. Иногда Савва приносил чего-нибудь горячего. Инка брал еду, не благодарил и не поднимал головы. Савва понимал и жалел парнишку: если бы его самого вот так, просто за то, что он чей-то сын, посадили в тюрьму… Он пытался поговорить с тунгусом, но тот отвечал неохотно, толмач был для него таким же, как и все другие. Савва знал только, что Инка – сын нижнеленского князца и сидит в Жиганском уже два года. Последний раз родники навещали его прошлой весной, когда приносили ясак, но больше не приходили. В Якутском решили, что они сошли от ясака куда-то на запад, поэтому и направили его в острожек к Вятке, а может, просто избавлялись от аманата, который напрасно ел казенный хлеб. Савва думал над этим. Тунгусы только в случае какого-то несчастья бросали своих родственников, посаженных в аманаты. Спрашивал Инку, но тот ничего не знал или не хотел говорить.
Сверху на палубе что-то громко упало, и все засмеялись. Пленный тунгус, не обращая внимания на чужое веселье, доел хлеб и снова взялся за мясо.
Савва поднялся наверх. Было сумеречно, на других кочах тоже грелись у костров, разговоры гулко отдавались от близкой скалы. Кузнец Михайла сидел в стороне ото всех на корме. С чаркой и дымящейся трубкой. Слушал, как камни падают в воду.
Дождь кончился, но еще несколько дней шли медленно, в основном на веслах, ветер либо был боковой, либо упирался навстречу, река широка, часто разбивалась на протоки. И пустынна, пару раз видели чумы иноземцев где-то на дальнем берегу и однажды ранним утром – костер на острове. Огонь горел, но рядом никого не было.
На шестой день пути долина реки стала заметно у́же, окрестные хребты подошли к самой Лене, течение усилилось. По правому берегу, вдоль которого плыли четыре коча, на многие версты тянулись высокие осыпные скалы. Иногда они разрывались долинами ручьев и речек, густо заросшими молодым ельником.
И самому долгому ненастью приходит конец. Южный ветер принес с собой синее небо, жаркую погоду и поднял паруса кочей. Солнце не заходило. Ближе к полуночи все собирались на палубе – огромное светило целилось сесть впереди в просторы ленской воды, но, так и не коснувшись ее, на глазах у людей начинало подниматься. Закат и восход, сойдясь в одной точке, долго цвели каждый своими красками во всю ширь неба. Ветер стихал совсем, тяжелое судно несло теченьем, только весла негромко тревожили позолоченную гладь. Казалось, что все улыбаются, да так, наверное, оно и было.
В эти тихие рассветные часы лучше всего бывала и рыбалка. Главным удильщиком оказался вяткинский казак Ермолай: у него был драгоценный ларчик с разными крючками и самодельными рыбками из железа, свинца и олова, была и леса, плетенная из конского волоса, а еще «жилка» – из тонких оленьих жил на крупную рыбу. Ермолай неторопливо разматывал короткую, с руку длиной, уду и, проплывая нужное место, забрасывал тяжелую приманку в воду, подергивал ее и вскоре ловко подсекал обманутого хищника. Чаще всего ловились полосатые красноперые окуни и золотые язи в локоть величиной. Ермолай снимал бьющуюся рыбу с крюка и снова забрасывал снасть. Случалось, под одобрение зрителей вытаскивал таймешонка в полпудика или нельму. Зубастых щук, особенно больших, а на его железку кидались и пудовые, старик не любил – дорогую приманку могла откусить. Когда «зубастая зверила» все же хватала и начинала биться у борта, а казаки вокруг принимались орать и подсказывать, даже лезли помочь, старик умело тряс удой, щука освобождалась и уходила на глубину.
– Я на них крюков не напасусь! – строго объяснял Ермолай, поправляя меховую шапку на лысеющей голове, он всегда, и зимой и летом, в ней ходил.
Кто-то из мужиков тоже пытался рыбачить, но так ловко не получалось.
– Я старика за то и взял, – важно пояснял Семен Вятка. – Он в луже после дождя поймает! Не гляди, что все зубы уже съел, и мережи наделает, и сети ловко плетет. Добытчик!
Ермолай кормил всех ухой.
В один из таких вечеров – они были в пути почти три недели, поджидая купеческий коч, – сошлись борт в борт с Евсеем Кокорой. Лена втянулась в одно русло и сильно сузилась – версты полторы было между высокими берегами. Течение ускорилось.
– Ветер с моря заходит… – Евсей кивнул на закатное солнце впереди, оно садилось в нехорошую тучу. – Не хочешь отстояться?
– Пойдем, мы эту узость в прошлом году за день проскочили, – ответил Данила.
Они с Иваном уже обсудили темную тучу, растянувшуюся над хребтом и зловеще, словно пожаром, подсвеченную заходящим солнцем. Такая могла разродиться сильным ветром… Колмогор старался не показывать нетерпения, но по мере приближения к морю оно только возрастало. Будь его воля, не ждал бы никого.
– Ну гляди, здесь, в трубе, не спрятаться!
Разошлись и на гребях двинулись дальше. Данила не ложился спать, небо все больше затягивало мелкими рябыми перьями облаков, с севера ощутимо потянуло стылым холодом. Вскоре коч уже качало основательно, лобовой ветер разогнал волну, и мощное течение реки едва с ним справлялось – иногда казалось, что судно стоит на месте. Двое казаков и Савва с Михайлой в четыре греби держали нос к ветру.
Передовой коч Кокоры, пытаясь спрятаться от ветра, ушел к левому берегу. Остальные суда держались за вожаком, но вскоре ясно стало, что дует здесь почти так же, а течение слабее – судно начало двигаться в обратную сторону. У Данилы на каждой греби стояло уже по два человека. Ветер продолжал усиливаться, вся река покрылась белыми гребнями. Кокора подошел к самому берегу и бросил якоря. То же сделали и другие.
Васька с казаками вывалили за борт оба носовых якоря, отпустили канаты на полную длину, но якоря не держали, ползли по дну. Ветер сатанел, поднимая волны выше бортов.