Виктор Потиевский – Мертвое ущелье (страница 9)

Так рассуждал штурмфюрер, и его тревога, связанная с охотником, понемногу рассеивалась. А что, собственно, произошло? Появился какой-то старик, у которого нет ни связи, ни помощников, и он еще не знает ничего о группе немецких разведчиков. И Крюгер принял решение: ликвидировать его только тогда, когда старик начнет собираться в дальнюю дорогу. Это всегда заметно. Или проявит какое-нибудь беспокойство. Но для этого надо за ним следить. Поставить постоянный пост вблизи дома охотника нет возможности, но ежедневно надо подходить туда и наблюдать внимательно и долго. А первое время — сутки-двое — постоянно, пока не выяснен до мелочей распорядок его жизни: время выхода на охоту, кормление собак и прочее. Правда, некоторую сложность для наблюдения создают эти собаки, но, проявляя особую осторожность и аккуратность, можно уйти от собак, учитывая, что охотник не отпускает их далеко от себя.

Находясь на своем обычном посту — на вершине холма между камней, не отрывая глаз от бинокля, штурм-фюрер продолжал размышлять. Только что он принял доклад радиста, который не порадовал его. Шифровка с приказом все еще не поступала. Все предполагаемые сроки высадки десанта уже прошли. Командование молчало. Видимо, изменилась обстановка на театре военных действий, и нынешняя ситуация не позволяла пока провести намеченную операцию. Но и приказа об отмене не поступало. Оставалась в силе только предыдущая радиограмма: «Ждите приказа. Будьте готовы к выполнению». И Крюгер точно в условленное время ждал этого приказа. Но его все не было. Это изматывало нервы штурмфюрера, хотя и тренированные, но утомленные двумя годами разочарований, несбывшихся надежд, неожиданными условиями тяжелой и опасной войны на восточном фронте. Да еще и этот... Охотник, появившийся на берегу в самый неподходящий момент... Внешне Крюгер был спокоен, но он нервничал.

Коротко, дважды дернул шнурок, протянутый в блиндаж,— условный сигнал, вызвал Фогеля.

— Слушаю, герр штурмфюрер! — шепотом доложил ефрейтор.

— Установи ежедневное наблюдение за домом охотника. Выясни время выхода на охоту и все его выходы из дома.

— Яволь, штурмфюрер!

— Если заметишь беспокойство в его поведении, подготовку в дальний поход, ну там... большой рюкзак с собой возьмет... Если заметишь, ликвидируй его. Без следов.

— Так точно, штурмфюрер!

— Если он ведет себя спокойно, как обычно, значит, он не знает о нас ничего. Тогда не трогать.

— Слушаюсь, штурмфюрер!

— Ты уверен, что он тогда не обнаружил тебя или твои следы? ,

— Я был аккуратен и строго соблюдал специнструкцию, штурмфюрер!

— Ты уверен?

— Так точно, штурмфюрер!

— Хорошо. И еще: всегда помни про его собак, посыпай след порошком. И при случае убери их без выстрела.

Ефрейтор повернул голову к начальнику и вопросительно посмотрел на него.

— Убери. Он решит, что это волки, когда не найдет никаких следов. Волки так делают даже днем.

— Яволь, штурмфюрер!

— Ты понял, что его самого желательно не трогать, чтобы не наследить? — добавил Крюгер, не полагаясь на сообразительность солдата. — Убрать только в крайнем случае.

— Так точно, герр штурмфюрер!

Фогель ушел, а Крюгер остался лежать на специальной стеганой подстилке, внимательно вглядываясь через цейсовскую оптику в серые и темно-зеленые очертания берега, в черные с белыми гребешками волны, и вдруг непроизвольно поежился от этой постоянной мрачности и настороженности побережья, скал, тайги, моря.

Прежде всего в подобных ситуациях он чувствовал себя властелином — и во Франции, и в Польше, и даже в Испании. Он тогда сразу же убирал любые препятствия, не особенно опасаясь обнаружения следов своей группы в Альпах или в горах Сьерра-Гвадаррама. Он убирал любого свидетеля, не боясь, что того хватятся испанцы или там... французы. Тогда он осознавал за собой силу. А здесь все оказалось совсем не так. Теперь он это знал хорошо. Здесь он не чувствовал за собой силы. Она была за русскими. Даже там, в Белоруссии, где в сорок первом он руководил карательными операциями. Он, как разведчик, особым чутьем угадывал, что после каждой карательной акции его работа не становится безопасней, а наоборот — над ним все больше нависает угроза, казалось бы, разогнанных партизан и, как будто уничтоженного подполья. От этого, конечно же, начинали и нервы сдавать, и сам он стал осмотрительнее и, можно сказать, беспокойнее.

День сегодня был пасмурным. Уже наступал полдень, а впечатление было такое, что утренние сумерки еще не кончились и день не вступил в свои права. Словно серая тень российской ненависти постоянно заполняла все пространство вокруг него, создавая ощущение ежеминутной, ежесекундной тягостной угрозы, идущей от всей этой земли. И старик охотник тоже является частью этой сумрачной тени, и его дом, и собаки...

Штурмфюрер сполз с вершины по склону, спрыгнул в блиндаж. Пора было обедать.

12. ПУТЬ К РАЗГАДКЕ

Прошло трое суток с тех пор, как Игнат и Хромой обнаружили дом с его обитателями, которых они не видели и от которых скрылись в глубине тайги.

Игнат, встревоженный предчувствием какой-то новой и непонятной опасности, не находил себе покоя. Он не мог теперь спокойно спать в дневное время и в ту часть ночи, когда они оба были свободны от охотничьего поиска. Его все время тянуло к побережью, к разгадке возникшей тайны, к разъяснению непонятного. Он заметил беспокойство и в поведении Хромого. Тот стал часто вскакивать среди сна, нервно озираться, а иногда, проснувшись, быстро подходил к двери, закрытой на засов, и внимательно вслушивался и внюхивался, уткнув морду в щель под дверью. Может быть, волк тоже почувствовал тревогу, или беспокойство юноши передалось серому брату?

Вчера в вечерних сумерках охота была удачной, оба они насытились, Игнат еще долго ночью поджаривал мясо, прежде чем подвесить его, чтобы оно вялилось, а затем и самому лечь на отдых.

Он спал беспокойно, и, несмотря на сытость, его влекло в лес, в дорогу, на поиск... Его тянуло к побережью, туда, к одинокому лесному дому, словно это и был путь к разгадке тревожной тайны, окружавшей Игната тяжелым предчувствием. И едва ночь перевалила на вторую половину, как он встал, надел обувь — свои самодельные медвежьи ботинки, взял лук, стрелы и вышел из логова. Хромой шел следом, отставая на два шага.

Уже давно Игнат ночью ощущал себя, как и Хромой, свободнее, чем днем. Он-то сам видел все почти так же, как при свете, чувствовал все, как чувствует зверь. Он знал, что другие, например те, которые живут в том доме, ночью не заметят его среди кустов и деревьев. И это позволяло увидеть и узнать побольше о тех, кто в доме.

Круглая и бледная луна то пряталась за рваные, торопливые облака, то выскальзывала снова на открытое небо и озаряла сонную тайгу, деревья, скальные обомшелые склоны и кусты, юношу, одетого в звериные шкуры, и крупного хромого волка, идущего позади него.

Шли они долго, но когда приблизились к цели, еще была глухая ночь. Луна совсем зашла за тучи, и лес погрузился во мглу. Прежде чем подойти к дому, юноша остановился, и волк проскользнул вперед. Они делали так всегда, потому что оба понимали, что Хромой раньше Игната учует опасность или добычу.

Обошли полукругом двор и дом и, не почувствовав ничего подозрительного, подобрались к избе, но подойти ближе чем на тридцать шагов не успели — собаки учуяли их. Игнат и Хромой ясно слышали их лай, чередующийся со злобным рычанием. Звуки эти приглушались толстыми бревенчатыми стенами, но были достаточно хорошо слышны, чтобы понять, что собаки — звери небольшие, что их две. И тут юноша услышал еще один голос, взволновавший его. Это был голос человека. Своим острым слухом Игнат уловил, что человек там, внутри избы, что-то сказал. Было понятно, что он обращался к этим лающим животным. Они оба тотчас смолкли.

Юноша и волк отбежали от избы и затаились в кустах, внимательно наблюдая за домом, за входом в него, за окнами и двором.

Старик Лихарев спал, когда обе лайки дружно и злобно залаяли. Он встал, схватив карабин, стоящий рядом и заряженный.

...Разгадав присутствие поблизости кого-то чужого, возможно и фашистского разведчика, он подготовился к любым неожиданностям. Проверил и запер на крюк задний выход из избы через сарай, внес в дом съестные припасы из холодной кладовой, натаскал дров в комнату, чтобы неделями можно было не выходить во двор. Проверил запасы патронов к карабину и ружью. Их оказалось достаточно, ведь было припасено все на зиму.

По рычанию и лаю собак было не похоже, что они учуяли людей. Пожалуй, что волки пожаловали, тем более, что их самое время — часа два-три еще до рассвета. Но фашисты есть фашисты, тут всегда надо быть настороже. А собаки, хоть и редко, но все-таки могут ошибиться. И старик, не зажигая огня, приказав лайкам смолкнуть, сидел с карабином в руках сбоку от окна и через открытую форточку вслушивался во тьму.

Но вот собаки снова взлаяли с подвыванием, и вдруг за окном неподалеку, может, метрах в пятидесяти от дома, прозвучал, разрывая ночную тишину, вой волка. Волк взвыл звонко и протяжно, но только один раз и смолк. Услышав волка, лайки забеспокоились, заметались по избе, рыча и лая.

Иван Васильевич снова прикрикнул на собак, они немного примолкли, но главное он уже услышал — волчий вой. Слава богу, это были не немцы. Днем, при свете, хоть можно пулю всадить в фашиста, а в темноте, находясь в доме, как быть? Потому старик и обрадовался, что волки, а не немцы пришли к нему этой ночью. Но вовсе не от страха. Старый солдат Лихарев не боялся их, врагов своей земли.