Виктор Потиевский – Мертвое ущелье (страница 44)

Тем не менее Ирина заметила, что вопросы его целенаправленные, и он исподволь внимательно наблюдает за выражением ее лица, за ее реакцией на тот или иной вопрос.

— Так кого все-таки повели десантники к передовой? Ирина молчала.

— Я видел этого человека, его, конечно, переодели, но было видно, что штатский костюм идет ему меньше, чем лагерная роба. Так как будто ее называют заключенные-лагерники?

Небольшой деревянный дом, оборудованный под штаб, скорее всего, штаб какого-нибудь полка, в котором проходил этот допрос, радистка видела мельком, когда ее привезли сюда. Конечно, этот эсэсовец сюда приехал, чтобы допросить ее. Ирина чувствовала, что этот тип — птица большого полета — разведчик или контрразведчик. Он из города, если не из самого Берлина. У него весьма повелительные манеры, да и слишком высокий эсэсовский чин, чтобы быть здесь при полковом штабе. Но главное, конечно, и манеры, и привычка держаться этак доброжелательно-дружески, хотя и как будто официально. Ну и безупречное знание русского языка.

— Ты не обижайся на меня, что пришлось слегка тебя стукнуть, да-да, это я тебя тогда взял. А стукнул, чтобы шума не было. Может быть, ты даже умеешь стрелять из того бельгийского браунинга, который я нашел у тебя в кармане. И вообще, оглушенную радистку легче и связать и доставить в штаб.

«Откуда он знает, что я радистка? Значит, он прибыл сюда до того, как меня схватили, потому что схватил именно он. Значит, его вызвали после нашего нападения на лагерь. Он — контрразведчик. Откуда же он знает, что я радистка. Очень просто. Легко можно догадаться. Одна женщина среди всех. Значит, радистка или врач. А у врача или фельдшера всегда инструменты и медикаменты. Этого ничего нет. Значит — радистка».

— Ты же понимаешь, девушка-радистка, что я тебя жалею. Если будешь молчать, тебя будут мучить, а потом отдадут солдатам. Где они перейдут линию фронта?! — Этот вопрос он произнес резко, почти выкрикнул, причем после слова «солдатам» схватил Ирину за волосы и быстро приблизил ее глаза к своим.

Она видела совсем близко его серо-голубоватые ледяные зрачки, от них веяло холодом смерти. Она была готова ко всему: к смерти, к мукам, к любым издевательствам. До этой минуты она не боялась ничего. А сейчас ей вдруг стало страшно. В нескольких сантиметрах от ее лица горели ледяным огнем глаза дьявола.

— Я-а... Не знаю... Правда... Не знаю...

— Тогда ты скажешь мне шифр и позывные. Только быстро. Когда они придут к передовой, будет поздно. Ты уже никому не будешь нужна. И тогда я тебе не завидую.

Он отпустил ее волосы, и Ирина снова села на стул. Ее всю колотило, и он видел это. Но он не настаивал на ее признании о месте перехода через линию фронта, что, конечно, она должна знать. Однако при его методе допроса вопросы должны быть все время разные. Повторять их надо неожиданно, чтобы не дать радистке возможности и секунду подумать над ответом.

Ирина пыталась взять себя в руки, хотя это ей плохо удавалось. Она почти до крови прокусила губу, с большим трудом ей удалось справиться с нервным ознобом и чуть успокоиться.

Немец увидел капельку крови, нависшую в уголке губ девушки, все понял и отметил про себя, что выбрал единственно правильную тактику поведения с радисткой. Она не сломается под пытками. Такие не ломаются. Кое-что выудить у нее можно только психологическими атаками. И первый результат уже есть.

В дверь постучали.

— Разрешите войти, герр оберштурмбанфюрер?

— Войдите. Но я занят.

— Капитан Штеммлер, начальник связи.

— Я же сказал — занят. Здесь посторонняя, вы что не видите, капитан?

— Извините, герр оберштурмбанфюрер, но срочное дело. Ваше задание...

— Отставить. Доложите через полчаса. Идите.

— Слушаюсь.

Капитан вышел. Они говорили по-немецки. И Ирине показалось, что эсэсовец догадался, что она понимает по-немецки. А может, только предположил?

После ухода капитана эсэсовец с минуту помолчал, потом нажал кнопку звонка. Тотчас в кабинет вошел юный щеголеватый лейтенант в армейском серо-зеленом мундире и, щелкнув каблуками, вытянулся.

— Вызовите комендантский взвод. Пусть будут наготове и ждут моей команды.

— Слушаюсь.

За лейтенантом закрылась дверь, и Ирина поняла, что это снова психологический нажим. Если она знает немецкий, значит, должна встревожиться. Всем ясно, для чего вызывают комендантский взвод — для расстрела. Хотя мог бы и сам застрелить, небось любит убивать наших. Наверно, пугает этим взводом. А может, и нет. Ведь сказал, что отдаст солдатам. Вполне может, проклятый. А потом расстреляют. Ну что ж, значит, такое на роду написано. Но это все-таки у них не выйдет. Она сделает так, что они ее вынуждены будут застрелить сразу. Сделает. Бросится, выхватит у кого-то оружие. Не первый день в разведке. А умирать-то не хочется. Жаль, пожила мало...

— Так что будем делать, барышня? — Он спросил по-немецки.

Радистка непонимающе смотрела на него.

— Не понимаешь? — Теперь он говорил по-русски.

— Не понимаю,— подтвердила Ирина.

— А зовут-то тебя как?

— Ирина.

Какой смысл скрывать имя? Но он не поверил.

— Какая ты Ирина? Посмотри в зеркало. Я хорошо знаю Россию. Ты скорей Зульфия, Асия или Галия, чем Ирина.

— Я Ирина.

— Ну ладно, теперь это уже не важно. У нас очень мало времени. А у тебя его еще меньше, чем у меня. Где они перейдут передовую. Отвечай! — последнее слово он рявкнул так, что готовая ко всему разведчица все-таки вздрогнула.

— Но, я... Я действительно не знаю. Мне этого не положено знать.

— Будешь отвечать — будешь жить.

— Но я не знаю.

— А как ты попала в наш тыл. Разве не через это «окно»?

— Нет. С парашютом.

— Умеешь прыгать?

— Да.

— Скажи, как подтягивают стропы и какие, чтобы пойти, например, против ветра?

Она ответила.

Он задал еще несколько вопросов в этом роде и после ее ответов убедился, что она действительно умеет прыгать с парашютом. А раз так, то ее быстрее и целесообразнее сбросить, чем переводить через передовую.

— А где рация?

— Не знаю.

— Почему не знаешь?

— Я перед окружением замаскировала рацию где-то отсюда неподалеку. Сделала это в присутствии командира группы. Рацию очень оберегают.

— Ее потом забрали?

— Как я могу знать? Не знаю. Может, взяли, а может, не успели.

— Ты место помнишь?

— Конечно.

Она выдумывала, чтобы выиграть время, да и чтобы у немца была ложная информация даже в мелочах, казалось бы, совсем неважных и не нужных никому. Рацию нес запасной радист-разведчик. А Ирина придумала, что спрятала ее. Как будто поверил. Может, повезут ее туда? Это — хоть какой-то шанс. Если не на побег, то на легкую смерть во время попытки побега.

— Шифр ты знать обязана.

— Шифровал другой человек. Мне давали готовые колонки цифр.

— Какого характера шифр.

— С ключом.

— Что является ключом?

— Небольшая книжечка, томик стихов Гете на русском языке.

— Год издания, где издана.

— Я не знаю, я не брала книгу в руки. Она все время у командира.

Ирина сочиняла напропалую. Она понимала, что ее обман скоро обнаружится, но надеялась выиграть время. Дотянуть бы, дожить до ночи. Ночью, едва стемнеет, разведчики проведут ученого к нашим. В конце операции, хотя Игнат и не объяснял ей, она уже понимала все до мелочей, потому что все проходило почти на ее глазах. Значит, с первой темнотой пройдут через линию немецкой обороны, а потом и через нейтралку, и операция будет завершена. И еще, в глубине души Ирина не верила, что и Игнат, и командир капитан Хохлов оставят ее. Слишком много было связано с ними, с разведотделом армии. Ее все знали и любили, и она все-таки надеялась, что товарищи даже в такой ситуации попробуют выручить ее. Кроме того, по законам разведки разведчика нельзя бросать, надо искать и выручать.

— Ты все врешь,— сказал эсэсовец,— ты не хочешь жить.