Виктор Потапов – Приключения, Фантастика 1996 № 06 (страница 43)

— Были да сплыли! — бросил рыжий и вновь уселся в кресло.

— Их до сих пор не задержали? — насторожился очкарик.

— Увы, они исчезли бесследно.

С минуту помолчали, изредка, с напряжением, поглядывая на лежащий перед ними таинственный шедевр. Но видели они там не картину, нет. Вместо нее на столе лежала груда золота, которая могла бы стать их личной собственностью, не будь эта, на первый взгляд, невзрачная штуковина так хорошо известна в их мире — раздробленном, враждебном, издыхающем, но едином одним желанием: завладеть ею.

Картину нельзя было сбыть, продать, обменять, и поэтому вопрос стал однозначно: как выгоднее для себя, для своей карьеры, наконец, для своего отдела реализовать ее, а точнее — преподнести данный факт власть имущим?

— Кто пойдет докладывать Первому? — осторожно поинтересовался розовощекий и скосил кругляшки стекол на рыжего.

— Разумеется, я, — небрежно обронил тот, деланно вздыхая и недовольно кривя рожу.

«Проныра плешивая! — с ненавистью ругнулся про себя розовощекий, еще сильнее багровея. — Все себе тянет, себе!.. Лысый черт!» Однако внешне отреагировал вполне миролюбиво.

— Конечно тебе нужно докладывать. Кому же еще?.. Но необходимо, хотя бы, маломальское объяснение этому…

— Объяснение? — искренне удивился рыжий.

— Да! — уже увереннее, в надежде на то, что и ему что-нибудь перепадет от неожиданно свалившейся на их головы удачи, подал голос розовощекий.

— Объяснение уже найдено, — спокойно сообщил тому рыжий и усмехнулся. — Это отлично проведенная операция.

— Операция? — настала очередь удивляться собеседнику. — Какая? И кем проведенная?

— Обижаешь, коллега, обижаешь, — скривил губы рыжий. — Моим отделом проведенная операция, моим… — И как ни в чем не бывало отчеканил: — По захвату и переброске в нашу несравненную Республику этого бесценного реликвия! — И резко встал.

«Лисья рожа! — снова мысленно выругался очкарик и нервно заиграл желваками. — Опять хороший куш отхватит. А повышение — это уж точно!» И в сердцах проклиная свою чертову службу, свой опостылевший отдел и весь этот идиотский мир, отчаянно проскрежетал зубами.

А рыжий, не торопясь, подошел к столу, артистично поддел картину, небрежно сунул ее под мышку, глянул на розовощекого, едва заметно ухмыльнулся и злорадно подумал: «Ну что, переспелая хрюшка, получил?» И чинно прошагал из кабинета — провожающий взгляд коллеги по Управлению был откровенно недобрым, завистливым, злым.

И только когда закрылась дверь, розовощекий неожиданно подумал: «А ведь мог и не приходить. А пришел… Зачем? Наверное, все же чего-то боится, на всякий случай ищет козла отпущения… Дудки! Я ничего не видел и ничего не знаю!»

Все это время беглец и Галинка напряженно наблюдали за происходящим. И хотя разговор окружающих их людей не был им слышан, все же по жестам, мимике, темпераменту они многое понимали, то и дело удивляясь одному и поражаясь другому. Но более всего развернувшееся вокруг действие ошеломило, конечно, Галинку, и особенно — то, что многое из увиденного было, как бы, скопировано с ее родины, с ее зоны-государства.

Все было пугающе знакомо, до жути похоже: и люди, и здания, и даже местность, все — что успела она разглядеть или случайно заметить по пути сюда, хотя состояние неестественности, нездоровой взвинченности, какой-то ирреальности, даже мистики не покидало ее. И только теперь, уже чуть успокоившись, немного придя в себя, но еще находясь там, в том пространстве, — ограниченном, непонятном, таинственном, однако сознанием принятым, телом не отвергнутым, — она вдруг сумела сравнить, осмыслить увиденное и сделать этот неожиданный, потрясший душу вывод.

Это удивляло, ошеломляло, но, одновременно… и подавляло, вводило в недоумение, тупик, заставляло отвергать происходящее, принимать все виденное за тяжелый необузданный бред, нездоровый сон, за гипертрофированное воображение уставшего, измученного парадоксами мозга.

И вскоре Галинка окончательно растерялась. Растерялась от мельтешивших перед ее глазами потолков, дверей, стен, от многочисленных лозунгов на них, от всевозможных портретов там и тут, от хаотически скользящих вверх, вниз, взад, вперед разнообразных рук, ног, глаз, губ, неожиданно, внезапно превращавшихся в лица, головы, тела — удивительно знакомые, на кого-то похожие. До умопомрачения, безумия. Но на кого? На кого так похожие?!.

И еще одно обстоятельство напоминало об ее реальном мире, об ее Республике, об ее родине — не менее важное, не менее ошеломляющее. До жгучей разрывающей боли где-то внутри ее крохотного, псевдоматериального тела она чувствовала, она видела своим обостренным до крайности сверхчутким восприятием, что и духовная, что и нравственная жизнь этих клоунов-людей мало чем отличалась. А если и отличалась, то только в деталях — в одежде, в лозунгах, в призывах…

Рыжий почтительно пригнулся и принялся подобострастным голоском бесконечно преданного служаки докладывать о последних событиях какому-то важному хмуро-надутому вельможе. Сидел этот представительный тип за огромным искусно выделанным столом, посередине большой, блестящей серебром и золотом комнаты, стены которой были сплошь и рядом увешаны огромными транспарантами вперемежку с флагами разных расцветок и не менее красочными портретами таких же, как и хозяин кабинета, напыщенно-строгих морд.

— Это все? — пошевелил отвислой губой обладатель роскошных палат.

— Так точно, экселенц, — услужливо кивнул рыжий и осторожно просеменил к троноподобному месту, положил на стол картину, неслышно отступил назад.

Первый вскочил, нетерпеливо схватился за рамку, жадно впился маленькими едкими глазками в полотно, довольно пожевал губами, потискал ямочку на подбородке, удовлетворенно хмыкнул и изрек, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Значит, теперь можно смело и во всеуслышанье оповещать всех своих друзей и врагов, что эта удивительная вещица является нашей законной собственностью, да? Прекрасно!.. — И хитро прищурился в сторону рыжего. Но взгляд был устремлен мимо, за его спину, к окошку и — дальше, куда-то вглубь, в пространство.

— Да, теперь у нас есть неплохая возможность диктовать свои условия соседям, — осмелился высказаться рыжий.

— Прекрасно, прекрасно, — задергал головой Первый, словно сбрасывая с нее какую-то липкую паутину и, казалось, совсем не обращая внимания на слова подчиненного. — Прекрасно… Представляю рожу у соседей. Ха-а!.. — И плюхнулся в кресло, довольно растянув влажные губы, затем вдруг встрепенулся, сжал до посинения кулаки, саданул ими по подлокотникам и грозно прорычал куда-то в сторону: — Теперь я покажу этим свиньям!

Наверное, с минуту он сидел не шевелясь, стиснув пальцы в тугие кулаки и уткнувшись взглядом в пустоту, после резко вскинул голову, посмотрел на замершего в полунаклоне рыжего и озабоченно поинтересовался:

— А она не подведет?

— Никак нет, экселенц! Рисунок на картине изменен. А это значит, что в течение нескольких месяцев мы можем субсенсорно влиять на окружающих нас людей, действуя ментально на их подсознание.

— А радиус действия?

— Несколько километров, как и указано в каталоге!..

— Прекрасно, прекрасно! Вполне достаточно для этих многочисленных засраных Республик!.. Рисунок изменен давно?

— По данным нашей разведки еще несколько дней назад он был прежним, стоял на мертвой точке.

— Прекрасно! — вновь проворковал вельможа; звонко хлопнул своими пухлыми ладошками по коленкам, встал, вышел из-за стола, размеренно прошагал к рыжему. — Я благодарю вас! Вы можете смело готовить три дырочки: на лацкане пиджака и на погонах военного кителя! — И доверительно коснулся толстым коротким пальцем щупленького плеча подчиненного.

Водянистые глаза верного служаки радостно вспыхнули и — на какое-то мгновение очеловечились. Но огонек этот был недолгим: не успев окрепнуть — погас, растворился в глазах, не смог удержаться, разгореться там — сильнее, ярче. Увы, не получилось. Лишь слабой, беззащитной искоркой в бескрайнем, вечно сыром поле метнул он в последнем издыхании тонкий лучик света и — потух, исчез, уйдя куда-то внутрь, в черную холодную бездну.

Припухшие веки рыжего дрогнули, побелели, а еще через секунду — полуприкрылись, и все его лицо обрело прежнее, подобострастное выражение. Он вскинул голову и быстро отчеканил:

— Всегда служу Республике!

Темнота становилась нестерпимой, и беглец попытался пошевелиться. Однако это ему, разумеется, не удалось. Он лишь почувствовал во всем теле всепоглощающую безысходность и глухоту. Глухоту мрака, давящего на сознание, мозг — и ему стало страшно. Не за себя — за свою спутницу. Выдержит ли?

Беглец умел сходить с картины. Но делал это машинально, вслепую, повинуясь скорее какому-то инстинкту, чем разуму. И когда картину водрузили на стену в глухо закрытом, без окон, помещении, и за человеком, повесившим ее, закрылись двери, первое, что пришло ему в голову, было: немедленно сойти, тут же спрыгнуть, тотчас уйти, спешно убежать из этого плоского, неудобного, спирающего душу пространства.

Но что-то мешало, останавливало, — может, все тот же инстинкт? — и он заставил себя еще несколько часов находиться там. Чтобы быть абсолютно уверенным, что за ними не следят и что тайна их появления здесь останется не раскрытой. Ибо если это случится, исчезнет последний шанс убежать отсюда, убежать снова и, хотелось бы, навсегда. Иначе — гибель, смерть.