Виктор Потапов – Приключения, Фантастика 1996 № 06 (страница 34)

Он пока плохо понимал, где находится, вернее, сознание его еще не совсем обрело способность трезво, без болезненного переломления реальности, маниакального искажения виденного оценивать ситуацию. Мысли его катились автоматически, беспокоясь в первую очередь о сугубо конкретном, личном, а точнее — будут ли еще мучить, бить? И как стерпеть новые пытки? Как?!.

Он сделал несколько осторожных шагов в сторону крепкой стальной двери с маленьким стеклянным глазком посередине — и вдруг, казалось только сейчас, догадался, где находится.

Парень удивленно осмотрелся, словно впервые увидел эти каменные стены, нагнулся, сморщился от сильных коликов в позвоночнике, потрогал ветхую, примятую солому под ногами, выпрямился — и уставился на небольшую деревянную бадью в углу. И как только резкий, отвратительный запах застоенных человеческих отходов дошел до его носа, он наконец понял — понял до конца, до выворачивающей душу обиды, горечи — куда занесла его судьба.

Парень растерянно заморгал, отчаянно скривился, моментально забыв про отвратительный дух из угла, и еле слышно простонал:

— Где я?..

Неожиданно у входа раздался звонкий металлический скрежет, затем дверь сердито проскрипела, отворилась — и на пороге появилась массивная фигура военного с нездорово красными, вздутыми щеками на лошадино-продолговатом лице. Настороженно-злые глазки с припухшими коричневатыми ободками внизу пробежали по камере и подозрительно остановились на пленнике.

— Очухался? — строго прохрипел сержант похмельным голосом, а увидев искаженное от боли, но, скорее всего, от душевного страдания лицо парня, уже мягче добавил: — Ничего, ничего, заживет… Не будешь выступать! — И отступив назад, закрыл за собой дверь. Но не на ключ — на засов.

Через минуту дверь снова с грохотом открылась и из ее черного проема вновь выдвинулась опухшая физиономия охранника.

— Выходи!

Парень несмело шагнул к двери, все так же непонимающе глянул на сержанта, и наконец, словно только сейчас осмыслил услышанное, переступил порог.

В лицо ударил резкий порыв опьяняюще свежего воздуха. Его прохладные ароматные струи неслись откуда-то из глубины прямого и довольно-таки чистого коридора со стройным рядом железных дверей по бокам.

Парень глубоко, со всхлипом, вдохнул — и голова у него закружилась, поплыла, приятно опьянела от непривычной дозы живительного кислорода. Однако это было отрезвляющее опьянение: в его мозгу, — как молния, как вспышка, а точнее, взрыв, — вдруг пронеслось что-то родное, далекое, и он даже, кажется, догадался, кто он и с какой целью прибыл сюда. Но уже в следующий миг вновь вспышка и — снова темнота, снова забвение, снова непонимание.

Он остановился, сморщив лоб и пытаясь вернуть ускользающее видение, но сзади грубо толкнули, нетерпеливо проворчав: «Топай, топай!» И призрачная картинка в голове испуганно колебнулась мутной рябью и — исчезла.

Парень отчаянно дернулся, торопливо огляделся, — но уже с заметным любопытством, — затем судорожно провел ладонью по лицу, еще раз глубоко вдохнул налетевший порыв свежего воздуха и неторопливо поплелся по длинному и, как оказалось, необычно узкому коридору.

И сразу же, словно подсказывая ему направление, в далеком темном торце замаячило светлое пятно, — обрамленная изнутри веселыми ручейками дневного света, там виднелась полупрозрачная, слегка приоткрытая дверь.

Вскоре парень уткнулся в ее матово-стеклянную поверхность и остановился. Но сзади вновь сильно пихнули — и он, невольно вытянув руку вперед, резко открыл створку дверей вовнутрь кабинета.

Луч восходящего за окном солнце больно полоснул по глазам — парень зажмурился, машинально прикрывшись рукой.

— Проходи! — голос был не сержанта; пленник опустил руку и, прищурившись, бегло осмотрелся.

За массивным белым столом, выставив вперед костлявые рыжеволосые руки, сидел щупленький человек с блестящей лысиной на крупной продолговатой голове. Большие темные дуги у век четко и ясно подчеркивали его маленькие слезливые глазки.

Он кисло растянул бледные губы, равнодушным, безучастным взглядом пробежал по настороженному лицу пленника и вяло повторил:

— Проходи. — И откинулся на спинку стула.

Парень сделал два несмелых шага, и только было собрался облегченно опуститься на рядом стоящий стул, как неожиданно в глаза ему бросилось почему-то показавшееся странным и даже нелепым сочетание двух, нет — трех, составных интерьера кабинета, а точнее — двух портретов за спиной лысого и развернутого в углу красно-белого знамени с волнистыми черными полосками поперек.

Пленник недоуменно оглядел рисованные портреты, на одном из которых была изображена, по-видимому, коронованная особа, а на другом — напыщенный хлыщ с надменно-презрительным взглядом и квадратным подбородком вышибалы, потом перевел взгляд на флаг, закрывавший своим ярко разрисованным полотнищем почти пол-стены, затем — на лысину сидящего перед ним человека, и осторожно прислонил зад к замусоленному краешку стула.

— Встать! — рявкнул лысый, глаза его злобно, словно у хищной птицы, сверкнули. — Не к теще на блины пожаловал! — Он неожиданно скривился в улыбке, показав ряд неровных желтых зубов.

Пленник испуганно дернулся, вскочил и вновь уставился на человека за столом. Но теперь уже боязно, с утроенной настороженностью.

— Где сообщники? Отвечай! Быстро!.. — голос лысого сорвался, перешел на сип.

— Я н… не знаю… Я один, — сбивчиво забормотал парень и быстро заморгал.

— А фамилию свою знаешь, паршивая свинья!

— Н… нет! — вздрогнул тот и неожиданно опустился на стул.

Однако лысый вдруг успокоился, и на самовольный поступок пленника, казалось, не обратил внимания. Не спеша пошвырял с места на место бумаги на столе, встал, вышел вперед, пружинисто приблизился к парню, оглядел его внимательно, снова растянул в улыбке губы и процедил сквозь зубы, покачивая головой:

— Ах какой бедненький, ах какой несчастненький… Ты что, расквашенная рожа, издеваешься надо мной? — Глаза у плешивого помутнели, и над ухом парня вновь грозно прогрохотало: — Грязная свинья!.. Встать! — И резко, с разгону, поддел того за шиворот. Ворот рубахи сердито затрещал, пленник испуганно отпрянул в сторону, зацепился ногой за ножку стула и — что есть силы грохнулся на пол, оставляя в руке следователя разорванный пополам воротник.

Лысый зло выругался, швырнул остатки воротника в лицо парня, заложил руки за спину и, раскачиваясь с носков на пятки, уставился на распластанного у своих ног пленника.

А когда тот несмело поднялся, снова прорычал:

— Так ты будешь признаваться, ублюдок? Где сообщники? Говори!.. — И умело саданул ребром ладони по лицу ничего не понимающего парня.

Всплеснув руками, арестант неестественно вытянулся и снова рухнул на пол.

Лысый досадливо поморщился, не спеша обошел лежащего без чувств парня, кивнул стоящему у дверей сержанту и снова уселся за стол.

Сержант быстро сбегал за водой, опрокинул полведра на голову пленника, а когда тот подал признаки жизни, внимательно оглядел его, затем посмотрел на кислую физиономию своего шефа, отошел к двери и снова замер там статуей.

Как только парень поднялся и, утирая рукавом разбитые в кровь губы, затравленно глянул на своего истязателя, тот неожиданно смягчился, вздохнул устало, потискал ладонями виски и вполне миролюбиво пробурчал, махнув рукой:

— Садись!.. Сам виноват, сказал бы правду — и все было б в норме. — Он пожевал губами, откинулся на стуле и снова примирительно обронил: — Ладно, черт с тобой, пока повременим с этим. Скажи, как зовут — и ладно. — И уставил на пленника округло-рыбьи глазки.

Парень опять часто заморгал, лицо его нервно дернулось, глаза заблестели, и вдруг по изуродованным ссадинами щекам пробежали две маленькие, искрящиеся на солнце бисеринки — он заплакал, без всхлипов, тихо, спокойно, безысходно.

Кто я? Кто?! Он не знал. Память не хотела отдавать свою тайну. И он невольно поймал себя на мысли, — чудовищной, дикой, просто немыслимой здесь, в этом отвратительном кабинете, перед этим нелюдем, палачом! — что он рад, беспредельно рад от того, что не знает, не ведает, кто он и откуда. И не хотел сейчас этого знать. Не хотел! Чтобы не выдать. Невольно. Случайно. Не вытерпев избиений, пыток, унижений.

Но кого он мог выдать? Кого?!. Однако надо что-то отвечать. Но — что?

Что?!

Где-то далеко, в пугающей бездне сознания, — еще не до конца очищенного от наплыва всевозможных псевдореальных наслоений, жестко скрученного физической и душевной болью, — вдруг стала появляться еле заметная светлая точка, готовая вот-вот осветить своим еще не окрепшим, совсем еще слабым огоньком ту неуловимую, скрытую бороздку в непросветной черной мгле памяти, в которой затаились долгожданные ответы на все терзавшие его вопросы. И в первую очередь они были нужны ему. Ему! А не этому бездушному, безмозглому животному.

Но такой ли он безмозглый?.. И что ему сказать, чтобы как-то смягчить эту мерзкую, поганую душонку, чтоб хотя бы немного удовлетворить его профессиональное и, по-видимому, переросшее в патологическую болезнь любопытство ищейки, и, наконец, хоть этим на какое-то время оттянуть миг развязки? Неминуемой развязки. По всей вероятности, пугающей развязки и, скорее всего, — трагической…