Виктор Пекелис – Истории о «ненужных» открытиях (страница 2)

Гигантскими усилиями ученых, работающих и в отвлеченных пауках, и в прикладных ее областях, создается система человеческого знания о мире. Добывая по крупицам новое знание, ученый, по словам видного историка науки академика Б. М. Кедрова, «думает, что он руководствовался своими собственными соображениями, касающимися его личной деятельности на научном поприще, а на самом деле, в конечном счете, им руководили, но весьма завуалированно, назревшие потребности научного и материального движения общества».

Если ученый согласует свою работу с велением общества, тогда почему же часто его труды оцениваются «наоборот»: либо о них складывается ошибочное мнение, либо они и совсем не признаются?

Говорят, что отношение ко всякому значительному научному открытию, к непривычной научной идее проходит три стадии эволюции. Сначала отношение выражено словами: «Этого не может быть», позже: «В этом что-то есть» и, наконец: «Кому же это не известно?»

В этой шутке не такая уж малая доля правды. И оценка открытия, и его восприятие людьми очень трудны.

Историки науки утверждают, что восприятие открытия – сложная обобщенная величина, возникающая в итоге взаимодействия многих индивидуальных умов, и включающая в себя многие и многие факторы. Среди них и научный фон эпохи, и убеждения ученого, и желание его опереться на наиболее рациональный метод исследования, и умение откликнуться на назревшие потребности общественного развития. Сюда же следует прибавить характер самого открытия, степень его обоснованности, формы, в которой оно изложено, даже положение автора в научном мире и его способность заинтересовать своими результатами. А применить столь длинный «список условий» оценки и восприятия открытия современник должен не с позиции «Кому же это не известно?», которую обычно занимают после признания открытия, а чаще всего с точки зреппя «Этого не может быть», которая так и просится для характеристики идеи, идущей вразрез с тем, к чему приучили энциклопедически выверенные и, казалось бы, абсолютно незыблемые научные истины той или иной эпохи.

Современник рожденного важного открытия чаще всего попадает в ситуацию, схожую с той, в которую будто бы попал однажды Бенджамен Франклин. Некая дама, присутствовавшая при демонстрации открытого ученым нового эффекта из области чистой науки, спросила: «Но, профессор Франклин, какое же этому применение?» На вопрос Франклин ответил вопросом: «Мадам, а какое применение новорожденному?»

В этой книге вы прочитаете о нескольких открытиях, гипотезах, изобретениях, которые прошли стадию «неприменимых» для практики. У них разные судьбы, им даны разные оценки.

Они прошли разные периоды освоения. Редко – это всего только годы, как у Луи Пастера, нужные ему, чтоб «заклепать пушки своих врагов»: доказательными и смелыми опытами опровергнуть позиции научных противников.

Иногда – десятилетие, как в случае с применением электромагнитных волн Герца, превращенных А. С. Поповым в паше привычное радио.

Бывает, что требуется не одно десятилетие и усилия многих ученых разных стран, чтобы доказать практическую приложимость «новорожденного» открытия, как это было с работой Резерфорда, отнесшего свое открытие в разряд чисто научных.

Возникают и такие ситуации, когда целую жизнь ученый доказывает: открытие, им сделанное, нужно для практики, а услышат его только в последние годы жизни, как услышали А. Л. Чижевского.

Не исключена, оказывается, и возможность более чем столетней истории в развитии технической идеи, новых принципов работы машин, чтобы идея из «ненужной» стала одной из современнейших в науке. Доказательство тому – труд англичанина Беббиджа.

Случается и так, что мы – либо современники новой идеи, либо младше ее годами. Тогда мы застаем ее на стадии «В этом что-то есть», когда научная мысль, высказанная в виде рабочей гипотезы (примером может служить астроботаника Г. А. Тихова), проходит сквозь оценочное сито научного общественного мнения.

По образному выражению психологов, это мнение представляет собой множество индивидуально-своеобразных центров, в каждом из которых работает собственная программа. Иными словами, научное общественное мнение формируется совокупностью мнений ученых, где каждое из них индивидуально, окрашено специфическими красками, свойственными личности ученого. Из их оценок и складывается объективная система социального восприятия нового открытия, от него-то и зависит его судьба.

В книге рассказывается о нескольких так называемых «ненужных» открытиях и людях, сделавших их. Как писал академик С. И. Вавилов, «история науки не может ограничиться развитием идей – в равной мере она должна касаться живых людей с их особенностями, талантами, зависимостью от социальных условий, страны, эпохи».

Строго говоря, стадию «ненужности» для практики проходят многие экспериментальные открытия и почти каждая новая теория. Но из всего множества открытий, некогда отмеченных печатью «ненужности», выбраны только шесть.

Чем объяснить авторский выбор? Почему такие разные ученые, с такими разными судьбами, так разно проявившие себя в науке, стали героями этих рассказов?

Среди многих характеристик нашей эпохи обязательно встретятся определения – «век атома», «эра космоса», «век радио и электронных машин», «эра наступлений в биологии».

В этих названиях сфокусированы несколько ударных направлений научно-технического прогресса.

В утверждении, что мы живем в век научно-технического прогресса, пет для нас неожиданности. Об этом псе знают, это все слышат, к этому привыкли. А удивляясь достижениям науки и техники наших дней, мы воспринимаем как объективную закономерность меняющийся у нас на глазах облик науки, ее влияние на все сферы жизни, ее взаимоотношения с техникой, производством.

И атомные реакторы, и космические ракеты, и кибернетические устройства, и вакцины, предохраняющие от болезней, вошли в нашу жизнь настолько, что мы не можем их исключить из этой жизни, не представляем, как могло быть иначе.

А ведь иначе – было.

И было недавно, совсем недавно.

«Новейшей революцией в естествознании» называл В. И. Ленин открытие электрона, радиоактивности, работы по изучению атома. Великие открытия конца XIX века и начала века XX заложили основы современного научного прогресса.

Вот почему и работы ученых, о которых рассказывается в книге, взяты из истории покорения атома, из истории радио и появления вычислительной техники, из истории микробиологии.

Что же касается выбора героев, то нужно признаться: каждый автор стремится рассказать о тех людях, которые тронули его воображение и с кем так или иначе его столкнула судьба.

С известным советским ученым, создателем астробиологии – Гавриилом Адриановичем Тиховым – меня связывала многолетняя дружба. Я бывал у него в Алма-Ате, жил некоторое время с ним под одной крышей небольшого беленького домика, в котором размещался рядом с его квартирой всемирно известный «Сектор астроботаники». Ездил с немолодым уже астрономом на открытие восстановленной после Великой Отечественной войны его родной Пулковской обсерватории. Много лет – до самой его смерти – мы переписывались. Мне довелось помогать знаменитому исследователю Марса работать над его воспоминаниями, и книга «Шестьдесят лет у телескопа», вышедшая в 1959 году, – плод нашей совместной работы.

Конечно, я не мог не вспомнить о Тихове, о его поисках жизни на Марсе и о его прозвище – «алма-атинский мечтатель». Как оно, между прочим, похоже на прозвище Циолковского – «калужский чудак»!

С Александром Леонидовичем Чижевским я познакомился в то время, когда его работы, после очередной бурной дискуссии, были почти признаны.

Несколько лет назад в Японии я увидел своими глазами все, что объясняется одним словом «Хиросима». Атомная энергия – сила разрушения, по и сила созидания. Как люди пришли к овладению ею? Как допустили Хиросиму, но и как заставили атом служить людям? Кто стоит у истоков покорения атома? Так родилась глава о Ре-зерфорде и его открытии.

Работа над книгами о кибернетике, написанными мною за последние годы, потребовала изучить историю вычислительной техники. Я нашел отрывочные сведения из жизни одного изобретателя. И меня поразила судьба его изобретения – первой «действительно» вычислительной машины. Она так никогда и не работала по-настоящему, так и оказалась никому не нужной. Автор ее, Беббидж, тоже слыл за чудака. А между тем в современных умных чудо-машинах тот же основной принцип разделения труда, что и в машине Беббиджа.

В жизни Пастера, в его подвиге, в его величии, в его стремлениях, меня поразила страсть ученого, его неумолимое желание добиться истины, той истины, которая заслуженно привела его к титулу «Благодетель человечества». Немыслимо пройти в истории науки мимо человека, чьи труды столь необходимы людям.

В работах Генриха Герца и тесно связанных с ними трудах Александра Попова – человека больших возможностей и малого честолюбия – воплощены, как мпе кажется, недостаточно в истории науки отмечаемые благородство и та высочайшая степень уважения к предшественнику, которые свойственны настоящим ученым – большим людям науки.

Беббидж, Герц, Пастер, Попов, Тихов, Резерфорд, Чижевский – разные люди, разные ученые, разные времена.