Виктор Печорин – Новый Улисс, или Книга Судеб (страница 10)

– Ну, делай, как знаешь, – согласился Иван Иванович.

– Вот он, – опасливо ткнул пальцем Антипов кум в окно возка, наполовину завешенное кожаным запоном.

– Вон тот сморчок, что ли? – Никита, осторожно отодвинув запон, выглянул наружу.

– Он это, точно, ярыжка земский. Вишь, чернильница на поясе.

– Ох, смотри! Коли врешь…

– Что ты, что ты, батюшка, – пролепетал рыботорговец, испуганно вжавшись в сафьяновые подушки.

Плюгавый человечек в суконном колпаке, вышедший из кружала, зыркнув вокруг глазами, направился вверх по улице, вдоль покосившегося палисадника. Никита, выпрыгнув с другой стороны возка, двинулся за ним. Плюгавый шел не быстро, время от времени останавливался и озирался. Народу в этот час на улице было немного. Завернув за угол, ярыжка юркнул в подворотню.

Никита эти места знал сызмальства. Здесь обосновались англицкие торговые люди. За подворотней с одной стороны тянулась высокая монастырская стена, а по другой стороне – лабазы. Свернуть негде.

Никита решил не гнаться за вражиной по пустынному переулку, а обойти с фланга и встретить с другой стороны, использовав элемент внезапности.

Позади лабазов тянулся небольшой овражек, скорее даже промоина в глинистом грунте. На склоне овражка заморские гости разбили огороды, где выращивали разные диковинные овощи и травы. Проникнув туда через неприметную калитку, Никита припустил бегом вдоль огородов – спасибо, англинцы устроили здесь ровную дорожку, усыпанную тертым кирпичом, – и, запыхавшись, вылетел на задворки часовенки, выходившей на поперечную улицу. «Успел», – подумал он, едва не налетев на темную фигуру в колпаке, вывернувшуюся из-за угла. Недолго думая, разгоряченный бегом Никита заехал незнакомцу по уху. Тот вскрикнул и стал отбиваться, чем еще более раззадорил преследователя. Никита вспомнил науку Олифантову: встал в стойку, поднял кулаки, и стал методично дубасить супостата в самые язвимые места, уклоняясь от неуклюжих встречных ударов. Вскоре его оппонент прекратил сопротивляться и рухнул на землю точно куль с зерном. Что дальше? Тащить вражину на себе через весь овраг и через улицу, мимо кружала, где его ношей могут заинтересоваться? Минуту подумав, принял другое решение.

Туго связав пленника кушаком и засунув ему в рот рукавицу, Никита оттащил его в темный угол позади часовни и завернул в найденную тут же рогожу. А сам налегке поспешил обратным путем через англицкие огороды к своему возку. Кучеру сказал гнать что есть мочи, – не ровен час изменник сбежит.

Однако, Бог милостив, связанный пленник был на месте. Подняв его за руки и ноги, запихали в возок, как есть в рогоже.

– В сыскной приказ, – скомандовал Никита.

Не без опаски приближался он ко двору Семена Никитича Годунова, которого за глаза называли «правым ухом царя».

Бывший окольничий, а ныне боярин, Семен Никитич был троюродный брат государя и глава сыскного приказа. Имя его, прежде неизвестное, теперь вызывало трепет, а после учиненной им расправы над врагами государя даже в боярских домах произносили его шепотом.

Поговаривали, что на двор Семена Никитича попасть легко, а выйти трудно. Однако и войти оказалось не так-то просто: прочные дубовые ворота перегораживала рогатка под охраной четверых стрельцов. Только выкрикнутые слова «Дело государево!» заставили стрельцов отвернуть рогатку и пропустить повозку на двор в сопровождении одного из стражей.

Семен Никитич принял Никиту в рабочем покое, заваленном допросными листами. Несмотря на усталый вид, взглянул на нежданного гостя с интересом. Сказал:

– Не часто к нам сами захаживают. Обычно попадают сюда против желания. А ты сам явился. Да еще какую-то мавпу в рогоже приволок. Надеюсь, имеешь сказать нечто важное. А то я, знаешь ли, человек занятой. Ну? 12

– Челом бью, боярин, – отвечал Никита, отвесив страшному человеку земной поклон.

И, указав на своего пленника, все еще облаченного в рогожное корзно, продолжил:

– Вот этот по кабакам хулы на государя Бориса Федоровича возводил, народ смутьянил. У меня и свидетель есть, торговец рыбного ряда. В возке сидит.

– Торговца, конечно, допросим. Потом. Я вижу, ты человек благородный, мне твово слова достаточно. Ну, яви злодея. Посмотрим.

Никита склонился над телом, распростертым на полу, откинул рогожу… и не поверил своим глазам. На полу лежал… дьячок. В скуфейке, которую Никита вгорячах принял за колпак, в ветхом подряснике.

– Ты что творишь, басурман! – гнусаво запричитал служитель церкви, как только Никита вынул у него изо рта рукавицу. – Разве есть такой закон, чтобы людей на улице хватать и избивать?

– Прости, святой отец, обознался, – пролепетал Никита, и, порывшись в кармане, протянул страдальцу увесистую серебряную монету – на вот тебе ефимок, голубчик. Простишь ли мне невольное прегрешение?

– Невольное! – возмущался побитый дьячок, – отделал как на Масленицу!

Но монету взял и, попробовав на зуб и осмотрев, продолжил: – Ох! Отродясь столько денег в руках не держал… Ну, Христос тоже побиваем был. Господь терпел – и нам велел. Ибо страданием грех искупляется. Прощаю, так и быть.

И совершил крестное знамение. Правда, когда Никита приблизился поцеловать благословляющую руку, инстинктивно отшатнулся, как бы в ожидании удара.

Семен Никитич наблюдал эту сцену, пряча улыбку в усы.

– Ну, полно, полно, – сказал он наконец, – Эй, караульный! Проводи этого до ворот.

А затем обратил пристальный взор на обескураженного Никиту.

– А ну, постой! Вроде где-то я тебя видел. Да ты не учитель ли молодого государя Федор Борисовича? Не Ивана Ивановича ли Зиновьева племянник?

– Так и есть, боярине. Никита Григорьев Печорин, таково мое прозвание. Посольского приказа младший подьячий.

– То-то я смотрю…

Боярин погрузился в размышления, будто забыв про Никиту. Тот стоял перед всемогущим начальником сыска ни жив, ни мертв, ожидая своей участи.

– Ловок ты братец, – прервал, наконец, зловещую тишину боярин. – Не по чину ловок… Что о крамоле хотел донести, ценю. Ну, обознался, с кем не бывает. Но намерение твое похвальное. Другой бы смолчал… Да ты присядь, что стоишь столпом. В ногах правды нет…

Есть у меня к тебе предложение, парень. Нужны нам такие, приметливые, неробкие… Эх, были б у меня все как ты, мы бы этих смутьянов как морковь из грядки повыдергали. Вот я тебя и спрашиваю: а не хочешь ли еще государю послужить?

– Государю служить почитаю за честь, – ответил Никита, поежившись под пытливым взглядом боярина.

– Хорошо! Слыхал, какие разговоры про государя в народе ходят?

– Избави меня Бог такое слушать! – вскинулся Никита.

– Экой ты горячий! А только… Ты не будешь крамольных слов слушать, я не буду… А другой послушает. Да поверит. И многие верят. Всегда, во всякие времена сыщутся недовольные властью. Кого чином обошли, кому мзду неправедную не дали взимать, кому суд не в его пользу решение вынес. Много кто на власть в обиде. А наипаче теперь, когда из-за недорода люди повсеместно голодают, когда ни хлеба, ни иной снеди купить неможно… разбойники на дорогах шалят… Люди в сердцах недовольство выражают. Их можно понять. Государь Борис Федорович их беды знает, у него за них сердце болит. Но и у государя есть враги. И свеи, и ляхи. Да и свои есть, еще хуже… Они это недовольство используют. Против законного властителя народ возбуждают, чтобы царство Московское ослабить, а если придется, так и в свою власть его взять.

– И много ль таких злоумышленников?

– Ты даже не представляешь, сколько… Они как гидра многоглавая: одну голову отсечешь, глянь, – взамен две другие выросли. В доме бояр Романовых нашли мешок с колдовскими зельями. Государя извести хотели, иродово семя! Была б моя воля… – боярин Семен поднял было массивный кулак, но досадливо поморщившись, продолжил:

– Государь милостив. Казнить не велел. Пока, говорит, я царь, крови ничей не пролью. Разослали их по монастырям. Так они и оттуда, паскуды, письма подметные рассылают. Едва с этими управились, на тебе! – Богдан Бельский. Ему великий государь честь оказал, доверил новый город против Литвы строить, Царев-Борисов. И чем он отплатил? Без ведома государя оружие казакам продал! Да еще похвалялся: Борис-де царь над Москвой, а я над Царь-Борисовом! А? Каково? Бельского на Низ по указу государеву сослали, но спокойнее на Москве не стало. Видать, не всех злоумышленников на чисту воду вывели. До самой главной вражины не добрались. А почему? Врагов много, а бойцов – раз, два, да обчелся. Нет, плетью махать, да из мушкета палить – таковые есть. Но вот толковых, чтоб изнанку этой заразы ухватить – таких днем с огнем не сыщешь. А ты, как я посмотрю, парень толковый. Посему и спрашиваю: не хочешь ли к нашему делу присоединиться, крамолу искоренять? Да не кручинься, вижу, призадумался: с начальством твоим улажу. Главное, была б твоя воля. Ну как? Согласен?

– Согласен, боярин.

Иван Иванович с неодобрением отнесся к решению племянника поступить на службу к Семену Никитичу. Но дал мудрый совет.

– Был в Риме такой поэт – Гораций, – сказал дядя. – Глубокого ума был муж. И однажды этот Гораций рек: в каждом деле нужно глядеть в середину вещей. То есть – в корень. Если корень познаешь, так познаешь и все, что из него произрастает. Разумеешь?

– Ну, вроде бы. Но к чему ты это, дядя?