Виктор Островский – Жизнь Большой Реки (страница 33)
Доктор разгорячился и продолжает:
— Как же мало известно о различных стадиях развития этой болезни и об успехах медицинской науки в борьбе с ней! Ведь есть стадии начальные, когда при соответствующем лечении можно не только приостановить болезнь, но и добиться выздоровления. Во многих случаях мы в состоянии не допустить ухудшения. Разумеется, не всегда. Если болезнь глубоко зашла, медицина пока не может побеждать ее. Но у нас есть возможности смягчить страдания. Насколько легче была бы борьба с проказой, если бы не проклятие, которым отягощены больные, если бы но страх, из-за которого они часто скрывают проявления болезни. А понимаете ли вы, какое влияние на самочувствие, на психику больных оказывает брезгливость, отвращение к ним окружающих их людей? Самый закоренелый преступник еще на что-то рассчитывает, он может найти помощь и убежище, но прокаженный — никогда! Когда специальный автомобиль привозит нового пациента вон туда, напротив этого острова, где ему приходится дожидаться моторки, городок вымирает, все двери захлопываются. Я распорядился построить небольшой домик, временное убежище, чтобы изолировать больных от такой атмосферы.
— Вы отважный человек, доктор. Ведь проказа — это невероятно заразная болезнь…
Какое-то время он молчал. Потом наклонился над столом, зажег лампу и, глядя на меня в упор, продолжал:
— Вот вы говорите «невероятно заразная». Но откуда вы это знаете? Понаслышке, из первой попавшейся энциклопедии? Во всяком случае не из последних медицинских публикаций. Что проказа — болезнь заразная, об этом лучше всего знаем мы, врачи. Но не употребляем слово «невероятно». Вы слышали об эпидемиях проказы? Нет! Знакомо вам, наверное, имя доктора Альберта Швейцера из африканского поселка Ламбарене. Знаете, сколько лет существует его лечебница? Скольких африканцев он спас? Сам я… мои пациенты… Почему вы не боитесь сидеть за этим столом, подавать мне руку? Вам не пришла в голову мысль о том, что при постоянных контактах с прокаженными врач тоже?.. Он наблюдал за эффектом своих слов, щуря больные глаза. Потом усмехнулся:
— Не волнуйтесь, я здоров. Не так страшен черт, как его малюют. Конечно, нужно строго соблюдать меры предосторожности, заботиться о дезинфекции, по, с другой стороны, не стоит преувеличивать опасность. Послушайте, был у меня пациент с очень тяжелым состоянием здоровья, болезнь зашла так далеко, что не оставляла ничтожной надежды даже на то, что удастся хотя бы приостановить распад тканей. Видимо, необнаруженная, нераспознанная болезнь точила его, прогрессируя в течение многих лет.
Доктор выпрямился на стуле, круг света теперь не падал на его лицо, он произносил слова отчетливо, медленно, отделяя фразы друг от друга:
— Этот человек трудился до последней минуты. На остров он попал прямо с места своей работы — десять последних лет он служил поваром на судне. И никто из экипажа не заразился. По крайней мере, нам ничего об этом не известно.
Доктор привел не один такой пример из своей богатой практики.
— Простите за неделикатный вопрос, но случается ли. что пациенты убегают с острова?
— Да, бывает, но редко. Это ведь не охраняемы о лагерь за колючей проволокой. Река широкая, но в конце концов сел и хороший пловец… или смастерить плот… Но что такой человек станет делать? Убежав с острова, он все время должен опасаться, что каждый может его выдать. Ему придется скрывать болезнь. Скрывать, то есть отказываться от лечения, от того, что может смягчить страдания. А это означает утрату последней, может слабенькой, но постоянной искорки надежды. В лучшем случае он осуждает себя на абсолютное одиночество.
Светало. Хозяин предложил мне поехать на остров, чтобы посмотреть его пациентов. Как раз сегодня он отправляется туда в клинику. Я ответил, что сначала должен выспаться. Когда мы укладывались на непродолжительный отдых прямо на полу веранды, Лялё, молча прислушивавшийся к нашему ночному разговору, шепнул мне на ухо:
— Виктор, ты поедешь?
Я не поехал. Признаюсь: струсил.
На Большой Реке мы встречали плотогонов; их здесь называют янгадорес. Это интересный, веселый и приветливый народ, путешествующий на связанных из бревен плотах по течению реки Параны.
Но встречали мы их не так часто, как можно было ожидать на сплавной реке. Казалось бы, что самый удобный и выгодный транспорт для вывоза лесных богатств Мисьонеса, Бразилии и Парагвая — это река, которая доставляла бы лес из прибрежных дебрей в крупные города, в промышленные центры. Но на дело это не так-то просто. Во-первых, у многих пород деревьев, причем как раз самых цепных, древесина такая тяжелая, что не может плыть и тонет. Во-вторых, не следует забывать о капризах Большой Реки, о быстринах, водоворотах, подводных скалах, переменчивом точении, мелях. Однако самая большая опасность для плотогонов, особенно на средней и нижней Паране, на ее широких поймах, — ветер. Не тот, что дует с севера, жаркий, влажный, приносящий тропические ливни, а юго-восточный или западный — памперо, и еще более грозный — торнадо, который вытягивает из реки водяные столбы и сметает все на своем пути. Первый удар памперо с ураганной силой неожиданно поднимает высокую волну. Если он настигнет плот на открытом пространстве, не помогут самые прочные узлы и скрепы. Разорвет, разбросает по всей реке, словно рассыпанные из коробка спички. Утопит тяжелые стволы, заберет не одну человеческую жизнь.
Нелегок труд плотогонов на Паране. Это не то что сплавлять лес по ленивым равнинным рекам. Здесь надо смотреть в оба. Не дать обмануть себя кажущимся спокойствием водной глади, приветливой лазурью неба. Нужно знать реку, уметь читать на небесном своде, предвидеть все изменения погоды.
Из-за разнообразия древесных пород здесь очень своеобразный способ постройки плотов. К стволу тяжелого, тонущего в воде дерева по бокам привязывают два ствола легкого дерева, которые его поддерживают на плаву. Несколько таким образом соединенных плавающих групп стволов составляют плот. Связанные один за другим, они образуют караван. Его тянет моторная лодка или даже небольшое буксирное судно. Без помощи механических средств сплав леса по Паране запрещен. Это было бы слишком опасным предприятием. Бригадир здешних янгадас должен быть не только опытным плотогоном, но и хорошим лоцманом, который в состоянии вести огромный речной состав. По Паране плоты идут только днем. К ночи моторка или буксир подтаскивают весь караван к берегу, где его ставят на якоря или просто привязывают крепкими канатами. Бригадир также должен превосходно знать метеорологию и располагать в этом отношении богатым опытом, полученным на Большой Реке. Предвидя удар ветра, он уводит плот с открытых пространств, с опасных мест. Спасая плоты от приближающейся бури, он направляет их между островами. Если вблизи нет островов, уводит их хотя бы к наветренному берегу. Процедура ответственная, в такие моменты в ней участвует весь экипаж каравана плотов. За каждый миг промедления, за малейшую допущенную ошибку расплата может быть весьма дорогой. О памперо здесь говорят почти что с паническим страхом.
Последний плот (последнее звено длинного каравана) обычно связан исключительно из стволов деревьев легких пород, и поэтому он выступает над водой. На него кладут несколько досок, а на жердях натягивают парусину, заменяющую крышу — тент от солнца и сомнительная защита от дождя.
Янгадорес на Паране объединены в бригады, сплавляющие плоты только на определенных участках реки. Они принимают караван в верхней части своего участка и сдают его внизу следующей бригаде. Протяженности таких участков составляют от 300 до 600 километров. Эти отрезки реки плотогоны изучили так, как не могли бы этого сделать в отношении всей сплавной трассы длиной в две тысячи километров. Часто сплав начинает бригада бразильская или парагвайская, а ниже принимает аргентинская. Встречал я и смешанные бригады.
ПЛОТОГОНЫ СПЛАВЛЯЮТ ДРЕВЕСИНУ ИЗ МИСЬОНЕСА, ИЗ БРАЗИЛИИ, ИЗ ПАРАГВАЯ. БРЕВНА, КОТОРЫЕ ТЯЖЕЛЕЕ ВОДЫ. ОНИ ПРИВЯЗЫВАЮТ К БРЕВНАМ ЛЕГКОГО ДЕРЕВА
На спокойной реке голос разносится далеко. Слышен стук мотора. Вытягиваем шеи, всматриваемся. Впереди нас на высеребренной равнине показываются темные черточки, потом становится видна и моторная лодка. Плоты. Мы налегаем на весла, догоняем их. Над последним плотом натянуто полотнище, поднимается дымок от костра. У рулевого весла, широко расставив ноги, стоит парень и улыбается нам. Около него лежит целая пирамида арбузов. Давно мы не ели этого лакомства. Лялё кричит издалека:
— Эй, амиго! Не продашь нам сандиа? Чего молчишь? Мы заплатим!
Парень нагибается, выбирает арбуз весом в несколько килограммов, щелкает по нему пальцами и швыряет в воду:
— Лови! И на здоровье!
Выловив плавающий подарок, мы пристаем к плоту. Осторожно, так, чтобы нас не перевернуло, не затянуло под плот. Как-то мне довелось быть свидетелем такой трагедии. Человек упал с илота и был затянут течением под связанные бревна. Сверху видели, как он тонет, его отчаянные попытки просунуть голову между бревнами, чтобы глотнуть воздуха, не хватало пустяка, нескольких сантиметров. И слишком мало времени на то, чтобы разбить скобы, освободить его из ловушки. Не один плотогон окончил так свою жизнь.