Виктор Носырев – Мразь. Вечные (страница 2)

Седой не сбежал. У него были шансы, ведь он стоял дальше всех от побоища, но не смог даже пошевелится от страха. Бредни бабок о бессмертных воинах, живущих к востоку по течению Вятки, оказались правдой. Он своими глазами увидел, как человек, проткнутый насквозь, поднялся и продолжил сражаться, как ни в чём не бывало.

Стоя на коленях он молился Богу о прощении, потому что раз на свете есть такие демоны, значит существует и ад. К нему подошли и толкнули в грудь древком копья. Старик упал на спину, но сразу суетливо поднялся на колени и продолжил молиться. Его подняли на ноги и поволокли в лагерь, на который его команда столь самонадеянно напали. Как только его перестали держать под руки, Седой сразу осел обратно на землю.

Ядыга́р опустился на колени перед юношей, которому стрела пробила лёгкое в самом начале атаки. Подстреленный был еще жив. Рядом с ними стоял старый воин и с надеждой смотрел на вождя. Все молчали и Седой слышал лишь булькающий хрип подстреленного. Вождь бережно наклонил юношу чуть вперед, чтобы проверить виден ли наконечник стрелы. Поцокал языком и жестом показал отцу держать сына за плечи. После чего аккуратно обломил оперение стрелы и взялся двумя руками за наконечник. Посмотрел в глаза побледневшему отцу и затем выдернул стрелу со спины. Юноша потерял сознание и обмяк в руках старого воина. Вождь разорвал раненому рубаху на груди, приложил ладони и закрыл глаза. Спустя пару мгновений он убрал руки, и Седой увидел, что кровь перестала течь из груди. Хрип сменился ровным дыханием. Отец поклонился вождю, взял юношу на руки и унёс вглубь лагеря. Седой не верил собственным глазам. Безумный вождь вотяков исцелил парня одним лишь прикосновением!

Ядыга́р подошёл к Седому и обратился на чистейшем русском языке, будто и сам был родом с Новгородских земель:

– Вы пришли к моему святилищу. Вы хотели напасть на моих спящих соратников. Вы хотели убить нас и ограбить. Я не возьму с тебя больше, чем потребуется, чтобы исправить сделанное вами.

Ушкуйник, не зная, что его напугало больше, сама странная речь или уже то, что вождь вотяков заговорил с ним на людском, просто закивал. Вотяки, конечно, торговали с купцами, идущими по Вятке, но словарный запас дикарей редко заходил за пределы натурального обмена. Ядыга́р провёл Седого к костру, как дорогого гостя. У пламени уже сидел Кама́й и держал на алых углях несколько мечей. К ним подошёл еще один мужчина. Никак не показывая боль, он молча протянул руку прорубленную мечом ниже плеча. Мышца была прорезана до самой кости, кровь текла, не переставая, сам воин, казалось, уже еле держится на ногах. Вождь сухо кивнул, забрал у раненого меч из левой руки и приставил его к руке Седого. Резким движением он прорезал ему плечо. Седой закричал от боли, нарушая жуткую ритуальную тишину происходящего, и попытался выдернуть руку. Кама́й сразу перехватил его и прижёг раскаленным мечом свежую рану, отчего старик смог только захрипеть сорванной глоткой. Вождь в это время уже убирал руки с плеча раненого вотяка. На руке у дикаря не осталось даже шрама. Седой выпученными глазами смотрел то на результат чудесного исцеления, то на свой еще дымящийся после прижигания порез на руке. Ядыга́р взглянул на него, и как будто бы грустно повторил:

– Я не возьму с тебя больше, чем потребуется.

К костру приблизились остальные раненые.

Сразу после прибытия в Хлынов, Киприа́н своими глазами увидел последствия расквартирования почти сотни ушкуев. Хоть после отплытия большей части Новгородского флота на юг прошла уже пара месяцев, многие дома оставались заброшенными, а прогоревшие срубы никто так и не убрал. Лишь острог в центральной части поселения был полностью восстановлен и вновь заселен. Киприа́н, отправленный с миссией сразу после пострига в иноки, был одет в черный кафтан однорядку с нерасшитым черным куколем на голове. Такое одеяние не только позволяло ему быстро перемещаться как на лошадях, так и пешком, но и сразу указывало на принадлежность к монашескому ордену.

В Юрьев монастырь Киприа́н попал после ранения, полученного во время одного из набегов. И двух зим не прошло, как он, оправившийся от ран и прошедший малый постриг, снова спускался на ушкуе по Вятке. Но теперь он был не одним из хлыновцев – как еще называли речных пиратов, он был миссионером. До его монастыря не раз доходили слухи о местных целителях. Там, где река уходит на восток, начинаются земли дикарей вотяков, чьи шаманы якобы могут исцелять прикосновением. Последней каплей терпения духовенства стало появление искалеченного блаженного на улицах Хлынова, кричащего день и ночь об адских демонах несущих великое чудо. Пока Новгородская епархия собирает группу иноков-воинов, чтобы вырезать новый очаг ереси, из его и, наверное, других близлежащих монастырей, затребовали выслать миссионеров.

Целью Киприа́на было найти язычников и обратить их к истинной вере до прибытия инквизиции. Но на деле ни он сам, ни снаряжавший его в путь отец Григорий не верили, что инок найдёт слова, чтобы обернуть язычников в христианство. В монастыре он оставался чужаком, так что ни капли не удивился, когда именно его отправили на самоубийственную миссию.

Восстановленный острог располагался прямо у берегов Вятки. В центре него находилась небольшая деревянная церквушка и пара больших домов. Вдоль стен теснились домики поменьше и складские помещения. Один из центральных домов был домом старосты, второй же был постоялым двором с пустующей конюшней. Между церковью и подворьем бывший ушкуйник, а ныне миссионер, недолго подумав, всё же выбрал харчевню. Зайдя внутрь, он сразу понял, что не ошибся.

В темном помещении почти не было посетителей, а все кто были, собрались за центральным столом. Старик с множеством свежих шрамов на лице и руках кричал о демоне, восставшем из мертвых и воскресившем подстреленного в самую грудь парня. Кажется, Киприа́н явился в самый разгар рассказа, потому что ни безумец, ни слушавшие его постояльцы, ни даже хозяин харчевни со служанкой не обратили никакого внимания на скрипнувшую дверь. В полутьме инок сумел разглядеть шрамы старика. Они выглядели так, словно их прижигали, сразу после получения ранения. Из-за чего было сложно понять – порез это вообще или всё-таки ожог. Седой уже дошёл до той части рассказа, где выходец из самых глубин преисподней, принялся терзать его, а затем сразу лечить раненных. Будто это именно страдания пленника, приносили исцеление его соратникам.

Киприа́н уже слышал такие истории в Юрьевом монастыре. Они всегда начинались с того, что недалеко от торговых путей обнаруживались язычники с бессмертными воинами. После стычек с местными оставались выжившие, рассказывавшие байки о том, что те же самые бессмертные воины могли еще и исцелять легкими прикосновениями. Затем ближайшая епархия высылала на место инквизиторский отряд иноков, вырезающих и самих язычников, и паломников, которые следовали к дикарям за исцелением. Среди слушателей старика были молодая девушка с бельмом на глазу, крупный мужчина со старым шрамом на суровом лице и пара купцов. За соседним столом к рассказу прислушивался вооруженный саблей воин с клиновидным щитом в темных одеждах. Даже если бы не прошлое Киприа́на он бы прекрасно догадался, что перед ним ушкуйник, один из не ушедших на юг на войну с булгарскими войсками. Судя по ладной, но не дорогой одежде он был младшим офицером, возможно, капитан ладьи вёсел на двадцать.

Дождавшись окончания рассказа, один из купцов спросил:

– Не верю я тебе ни капли. Как же ты выбрался? Неужто, вотяки тебя взяли, да и отпустили.

– Вот хошь верь, хошь нет, мне как-то похрену. Взяли и отпустили. – Взвился старик. – Ну, если можно так сказать. Они просто смылись, кинув меня подыхать в лагере от ран да ожогов. Так я бы там и исдох, если бы не еще один уцелевший с моей группы. Лучник, который следил за нашей атакой с лесу, не сбежал, а остался, чтобы спасти меня. Мой верный товарищ, мы с ним ни одного капитана вместе сменили. Как только местные бросили меня, он вышел с лесу и дотащил меня сюда.

– Ну и где он теперь? Спаситель-то твой? Пусть подтвердит всё, раз видел. – С вызовом сказал речной офицер с соседнего стола.

– Ушёл он, к булгарам, не захотел оставаться на проклятых землях. И я бы с ним ушёл, да только кому я нужен на войне теперь? – Будто в подтверждение своих слов он руками приподнял культю, начинающуюся ниже правого колена. – Знаете что это? А ни хрена вы не знаете. И не поверите. Я бы и сам не поверил, коли бы это не мою ногу оттяпали. Их вождь, топором мою ногу отсёк, а своему вояке его обрубок обратно приставил. А он, сука, взял и прирос! Эта сволота прямо сразу как была, так и пошла вприпрыжку, что хоть не в танец пустилася!

– Тьфу, брехло! – Купцы встали и пересели за другой стол.

Киприа́н же наоборот подошёл еще поближе, и разглядывал солдата. Тот был вроде и не хлыновец, но почему-то всё равно не ушёл с войсками на юг. Сам ушкуйник-офицер продолжил расспрашивать:

– А как звали главного твоего? Чья группа погибла?

– Чёрный, он не с ушкуя был. Грабили лагеря, да волоки.

Офицер кивнул:

– Ну, тут не брешешь, был такой хлын, группа маленькая была, сабель десять не боле. И ушли на восток они пару месяцев назад, и не вернулся никто. Да вот только тебя я среди них не припомню.