Виктор Носатов – «Лонгхольмский сиделец» и другие… (страница 26)
Австрийцы залегли и стали окапываться примерно в четырехстах метрах от наших позиций. Одновременно противник усилил артиллерийский огонь. Оставив наблюдателей, я приказал всем залечь на дно окопов. От грохота разрывов закладывало уши. Громадные сосны, перебитые снарядами, валились наземь, издавая стонущие звуки, многократно усиленные лесным эхом, и казалось, что от разбоя австрийцев стонут Карпаты.
Когда обстрел немного стих, я взглянул вперед и обомлел. Пользуясь артобстрелом, противник приблизился к позициям почти на двести метров и теперь готовился к штыковой атаке. Поискал глазами наблюдателя, но на его месте увидел глубокую воронку.
– К бою! – что было сил крикнул я. – Постоянный, под цель, пли!
Раздался недружный залп. Но австрийцы, не считаясь с потерями, уже карабкались на обрыв. Сделав еще один редкий залп и прекрасно понимая, что патроны кончились, я, бросил ненужный карабин и, выхватив правой рукой саблю, а левой наган, выскочил из траншеи.
Не ожидая команды, с саблями наголо, в свой последний бой вслед за мной пошли оставшиеся в живых бойцы.
Яростно наседающий противник уже радовался победе, когда перед ним, бешено вращая клинками, словно из преисподней, измазанные землей, черненные пороховыми газами, во всю глотку горланящие «Ура!» появились гусары.
И дрогнули ряды австрийцев. Явно соскучившиеся по кавалерийской рубке гусары, теперь вымещали на них все свои страхи, злость и отчаяние от потери боевых друзей-товарищей.
Выстрел из револьвера, взмах сабли – и два вражеских солдата повержены на землю. Снова взмах клинка и два выстрела из револьвера – и на земле корчится в предсмертных судорогах тощий австрийский офицер. Также методически и страшно мелькали клинки и в руках гусар. Упоенные боем, охотники и не заметили, как оказались на большаке в окружении отступавших от позиций вахмистра Стронского противника.
В следующее мгновение я увидел вдруг перед глазами вспышку, услышал грохот близкого выстрела и почувствовал пронзившую все тело боль…
Дальше ничего не помню. Пришел в сознание только в австрийском лазарете. Чуть заштопав раны, меня отправили в лагерь военнопленных. Только со второй попытки мне удалось бежать. Долго скитался, прежде чем вышел к своим и попал в госпиталь, но это уже другая история, – закончил Аристарх свое грустное повествование и надолго замолчал.
– Да-а!.. Нелегкая судьба выпала на вашу долю, – покачал головой Муса, – столько испытали, столько вытерпели. Зачем снова черту на рога полезли? Наверное, после госпиталя вам штабную должность предлагали?
– Предлагали, но это не для меня, – пожал плечами Аристарх. – А вам, как видно, тоже в окопах не сидится, – усмехнулся он.
– А что я, что я? – запальчиво воскликнул Муса. – Я человек одинокий, а вас, наверное, молодая супруга дома ждет.
– А как же, ждет, как и положено офицерской жене, – горделиво промолвил Аристарх, – письма почти каждую неделю получаю. Так вот, женушка моя молодая тоже спрашивает, за каким лешим я по вражеским тылам мотаюсь.
– Так вы уже в и партизанском рейде не впервой? – удивленно воскликнул Муса.
– С тех пор как прибыл после ранения в действующую армию, уже седьмой раз по тылам противника шастаю, – как о чем-то обычном, ответил Аристарх. – Наверное, и вы тоже здесь не впервой? – спросил он.
– На той стороне уже пятый раз, – откликнулся горец и горделиво сверкнул глазами. – Ходил бы больше, если бы не ранение под Шупаркой. Тогда против нашего полка чуть ли не целая австрийская дивизия наступала. С трудом удержали позиции, хорошо соседи, оренбургские казаки, помогли.
– Слышал я об этом сражении! – воскликнул Аристарх. – Не хочу хвалиться, но и мои гусары к этому делу руку приложили. Когда атака австрияков на Шупарку захлебнулась, австрийцы послали на правый берег Днестра, где были сосредоточены основные резервы дивизии, одного за другим трех гонцов, которых мы поодиночке переловили, сделав в прибрежной рощице засаду. Не получив своевременно подкрепления, австрийцы, несолоно хлебавши, возвратились в свои окопы.
– А штабные офицеры говорят, что от партизан толку мало, – глухо изрек Муса, – и что самое обидное, ссылаются на слова генерала Брусилова.
– Не может боевой генерал так говорить! – возмущенно воскликнул Аристарх. – А штабные и сочинить могут все что ни попадя, они только на это и способны.
– Аллах им судья, – согласился Муса. – Мы-то с вами знаем, что в нашем тайном и опасном деле все зависит от людей, от их отношения к выполнению своего святого долга перед Отечеством.
– Вы правы, – уже спокойным тоном промолвил Аристарх, – во многом все зависит от командиров. К слову сказать, за время отступления и сидения в окопах у меня были две нелицеприятные встречи с партизанскими отрядами, которые вместо того, чтобы вредить противнику, грабили местное население или отсиживались в глухих лесах. Конечно, от таких партизан толку мало, хуже того, такие, как они, настраивают местных против русской армии. И это особенно остро чувствуется в прифронтовой полосе. Мы уже почти неделю в рейде и за это время, как видите, остались почти без продуктов и фуража. И если бы не помощь русинов, которые живут на хуторах, мы б из глубокого тыла до Днестра точно бы не добрались.
– А нас, как завидят местные жители, так запираются в своих домах и не выходят, пока мы не уедем. Боятся.
– Ну, этому не стоит удивляться, если вспомнить, что при отступлении казаки здесь хорошо поживились. При мне расстреляли несколько мародеров, но от этого порядка больше не стало.
– Но почему нас-то боятся? Ведь наши джигиты не сделали им ничего плохого.
– А для местных жителей, что вы, что казаки, один ляд. Как завидят черкески и папахи, так в панике и бегут кто куда. Этому во многом способствовала и германская пропаганда, небось видели листовки со зверскими лицами казаков, которые насаживают на свои страшные пики женщин и детей. Но я еще раз повторяю, что все в нашем деле зависит от людей. К счастью, на моем пути попадалось больше достойных людей и среди казаков, и среди вашего брата – кавказцев.
– Спасибо, господин ротмистр, за ваши лестные слова о моих земляках, – сложив на груди руки, склонил голову Муса, – я никогда это не забуду и посчитаю великой для себя наградой, если вы станете моим побратимом.
Аристарха до слез растрогали слова прапорщика, и он, в знак ответной благодарности, обнял его и трижды по русскому обычаю расцеловал.
– Нам сегодня предстоит трудное дело, брат, – сказал Аристарх, незаметно смахнув рукой невольно набежавшую слезу, – и я искренне рад, что в этот трудный час ты будешь со мной рядом.
– Я не подведу тебя, мой русский брат, – гордо, словно клятву, произнес Муса, – вся моя жизнь принадлежит тебе и Отечеству…
– Ваше благородие, – прервал братский разговор вахмистр Стронский, – люди господина прапорщика прибыли с «обновками», только офицерский мундир кровью запачкан. Дак я приказал отмыть. Думаю, к вечеру высохнет.
– Спасибо, вахмистр, за хорошую весть. Как там наши гусары?
– Кони сыты, ваше благородие, люди тож!
– Когда я тебя научу говорить сначала о людях, а лишь затем о лошадях? – проворчал Аристарх, прекрасно понимая, что привычный для вахмистра доклад уже ничем не исправить.
– Дак, если кони будут сытые, то и гусарам хорошо будет, независимо от того сыты они или нет, – мудро ответил вахмистр.
– Видишь, брат, какой у меня доморощенный философ конями заведует? – улыбнулся Аристарх. – Настоящий гусар!
Спустившись во двор, офицеры осмотрели привезенную кавказцами форму и остались довольны. Было решено обрядить в австрийскую одежду двух гусар и двух хорошо знающих русский язык родственников Мусы, которым тот, отозвав в сторонку строго-настрого приказал ни на шаг не отставать от его побратима, русского офицера и, если понадобится, прикрыть его своим телом. Кавказцы вняли этому приказу буквально.
Это Аристарх понял из того, что после разговора с Мусой два джигита неотступно следовали за ним везде, куда бы он ни шел. Чтобы не обидеть прапорщика, он не стал отказываться от их услуг и терпеливо сносил их постоянное присутствие.
Еще засветло офицеры повторно выверили весь маршрут движения на ящике с песком, но теперь уже вместе со своими унтер-офицерами. Когда вопрос зашел о переправе, вахмистр Стронский сделал шаг вперед.
– Ваше благородие, – смущенно сказал он, – мы тут в ваше отсутствие осмотрели местность вокруг крепости и в полуверсте отсюда в камышах нашли довольно-таки большую лодку. Я думаю, человек двадцать за раз вместит посудина, ежели не боле.
– Вот да вахмистр, вот да молодец! – обрадовался Аристарх. – Теперь мы за час с переправой управимся. А как ты думаешь, откуда там лодка?
– Дык, ваше благородие, неприятельская, кабыть. Рыбной чешуи не видно, да и старой шинелишкой устлана. Явно австрийский патруль на этот берег переправлялся. По следам видно, что из пяти человек.
– Ибрагим, а вы где на австрийцев наткнулись? – спросил Муса старшего всадника, отправленного за трофеями.
– В двух верстах отсюда, ваше благородие, они в лощинке, под дубом, как раз обедали. Вы же знаете, у них все по распорядку. Но мы не стали ждать, пока они все съедят, быстро взяли их в ножи так, что мундиры почти не пострадали. Только офицер чуть было не сбежал, пришлось его форму немного подпортить. Но вы не беспокойтесь, ваше благородие, офицерская одежда уже высохла, можно надевать.