Виктор Нейро – Парижская тайна Елизаветы (страница 2)

Антуан Дюваль не спешил зажигать больше света. Он поставил свою книгу на прилавок – Лиза заметила вытисненное на переплёте имя: Бодлер – и скрестил руки на груди, словно строя баррикаду.

– Итак, – повторил он, – письма Мориса Делакруа. Вы приехали из Москвы за письмами моего прадеда.

Не вопрос. Утверждение, произнесённое с лёгким оттенком насмешки.

– Вы знали о них? – Лиза не скрывала удивления.

– Я знаю о всём, что связано с этой семьёй. Это моя семья, mademoiselle. Моя ответственность.

Он наконец пошевелился, обошёл прилавок, остановился в том месте, где полумрак был гуще. Лиза различила только контуры – широкие плечи, чуть сгорбленная осанка, руки, спрятанные в карманы.

– Доктор Бернар, полагаю, послал вас к намёку на дверь. Он всегда так делает – подбрасывает ищущим крошки, чтобы не отвечать самому. Но он не предупредил вас обо мне.

– Он сказал, что вы можете быть… не очень рады гостям.

– Не очень рад? – Антуан фыркнул. – Я презираю назойливых академиков, которые ползают по личным вещам моих предков, выискивая сенсации для диссертаций. Вы напишете статью, получите степень, а мой прадед превратится в сноску в чьей-то скучной монографии.

Лиза почувствовала, как подступает злость – горячая, знакомая, та самая, что помогала ей выживать в московских академических джунглях.

– Вы ничего не знаете обо мне, – сказала она тихо, но каждое слово отдавалось в тишине лавки отчётливо. – Вы не знаете, сколько лет я изучаю искусство. Вы не знаете, что я видела в письмах Софьи – настоящую жизнь, настоящую любовь, не сноску. Она была не просто натурщицей. Она была…

– Была чем? – он вышел в свет, и Лиза увидела его лицо вблизи – шрам на скуле, тонкая, как нить, морщина между бровями, губы, сжатые в линию, словно он давно забыл, как улыбаться. – Была вашим билетом в Париж? Вашим способом выделиться?

– Она была человеком! – голос Лизы дрогнул, и это её разозлило ещё больше. – Она была русской эмигранткой, потерявшей всё, нашедшей любовь и потерявшей её тоже. И если вы так заботитесь о памяти своего прадеда, может, вам стоит узнать, кого он любил?

Тишина повисла между ними, плотная и колючая.

Антуан медленно обошёл её, словно оценивая соперника на ринге. Лиза не отводила глаз, хотя хотелось – хотелось сбежать от этого взгляда, от этой лавки, от всего, что она здесь нашла и потеряла за пять минут.

– Вы мокрая, – сказал он наконец, совсем другим тоном. – И дрожите. Я не настолько жесток, чтобы выгонять замёрзшую женщину в ночь.

Он повёл её через лавку – мимо коридоров книг, мимо витрины с фотографиями (она заметила чёрно-белый снимок: молодой человек в кепке, держащий кисть, рядом женщина в шляпе, лицо скрыто), мимо крутой лестницы вниз, в подвал.

Здесь было теплее. Небольшая комната с круглым столом, двумя стульями, торшером с жёлтым абажуром. На стене – картина, Лиза сразу узнала стиль: импрессионизм, размытые мазки, женщина у окна. Неизвестный Делакруа? Она не успела рассмотреть.

Антуан поставил на стол старую деревянную шкатулку и отступил к стене, скрестив руки.

– Читайте. Вслух.

– Почему вслух?

– Потому что я хочу слышать, как вы это делаете. Хочу знать, способны ли вы чувствовать или только анализировать.

Лиза села. Её пальцы дрожали, когда она развязала ленту. Первое письмо – датированное 14 марта 1923 года.

Она начала читать:

– «Мой дорогой Морис…»

Голос её звучал неуверенно вначале, затем крепче, увлекаемый словами, написанными почти полвека назад.

«Сегодня утром я стояла у вашего окна и смотрела, как вы спали. Свет падал на вашу руку, лежащую на простыне, и я подумала: вот он, мой парижский свет. Не тот, что в музеях и на открытках. Живой. Дерзкий. Мой.»

Лиза замерла. Это было слишком личное – она чувствовала себя подглядывающей, ворующей чужое счастье.

– Продолжайте, – сказал Антуан, и его голос изменился – не приказ, не насмешка. Что-то почти мягкое.

«Я знаю, что мы не должны так рисковать. Я знаю, что ваш брат предупреждал вас обо мне – русская, эмигрантка, без приданого. Но когда вы смотрите на меня так, словно я – картина, которую вы ещё не научились писать, я забываю о должном. Я забываю обо всём, кроме ваших глаз.»

Лиза подняла взгляд. Антуан стоял неподвижно, но его руки – руки в карманах – были сжаты в кулаки.

– Вы знали? – спросила она. – Знали, что она была влюблена в него?

– Я знал, что он был влюблён в неё, – ответил он. – Он оставил ей всё. Картины, деньги, эту лавку. А она… она исчезла. Умерла, может быть. Уехала. Никто не знает.

– В письмах должно быть продолжение.

– В письмах – конец. Последнее датировано июнем 1923-го. Потом – ничего. Тишина.

Он оттолкнулся от стены, подошёл к столу, остановился так близко, что Лиза чувствовала запах его свитера – шерсть, дым, что-то цитрусовое. Она не отступила, хотя каждый инстинкт кричал об опасности – не физической, но той, которая глубже, страшнее, неотвратимее.

– Вы плачете, mademoiselle Волкова.

Она коснулась щеки – действительно, слеза. От слов Софьи, от голоса, который она услышала в них, от внезапного понимания, что стоит на пороге чего-то, что изменит её жизнь.

– Я не плачу, – соврала она.

– Да, плачете. – Он наклонился, взял шкатулку, закрыл её. – И это пугает меня больше, чем ваша настойчивость. Потому что значит, вы способны услышать её. А если услышите – не остановитесь.

– Вы дадите мне прочитать остальное?

Он долго молчал, глядя на неё – не в глаза, а на руки, на мокрые волосы, на капли воды, падающие на стол.

– Завтра, – сказал наконец. – В десять утра. Приходите сухой, mademoiselle. И с документами – я проверю, кто вы такая на самом деле.

– Вы не доверяете мне.

– Я не доверяю никому. – Он улыбнулся – не той насмешливой улыбкой, что раньше, а другой, грустной, старой. – Но вы заставили меня хотеть ошибиться. Это редкость. Не тратьте её.

Он проводил её к двери. На пороге Лиза обернулась – лавка погружалась во тьму, только торшер в подвале горел жёлтым глазом.

– Антуан?

– Да?

– Почему вы закрыли архитектурное бюро?

Он замер, рука на дверной ручке.

– Кто сказал вам, что оно было открыто?

– Бернар упомянул. Вы были многообещающим…

– Бернар слишком много болтает. – Его голос стал жёстким, прежним. – До завтра, mademoiselle Волкова. И не опаздывайте. Я ненавижу ждать.

Дверь закрылась за ней, и Лиза осталась один на один с дождём, который всё так же лил на Монмартр, но теперь казался менее враждебным.

Она знала две вещи.

Первое: она вернётся. Не ради диссертации – ради Софьи, ради этих писем, ради голоса, который прозвучал сквозь время.

Второе: Антуан Дюваль лжёт. Не о письмах – о себе. И эта ложь была страшнее любой тайны, спрятанной в старых бумагах.

Глава 2.

Она пришла в девять сорок пять.

Стояла напротив закрытой двери «Либрери Дюваль», сжимая портфель с документами, и чувствовала себя глупо – как первокурсница, пришедшая на экзамен за час до начала. Улица Лепик просыпалась медленно: открывалась булочная на углу, распахивались ставни кафе, мимо прошла пожилая женщина с багетом под мышкой, бросив на Лизу любопытный взгляд.

«Туристка», – прочитала Лиза в её взгляде. «Ещё одна, что приехала искать романтику в Париже».

Но она искала не романтику. Она искала правду – о Софье, о Морисе, о том, что случилось в 1923 году. И, может быть, о том, почему Антуан Дюваль смотрел на неё вчера так, словно она была призраком, которого он ждал и боялся одновременно.

В девять пятьдесят девять дверь лавки приоткрылась.

Антуан выглядел иначе. Вчерашний чёрный свитер сменился на серый жилет поверх белой рубашки, рукава закатаны до локтей, на запястье – старые часы с кожаным ремешком. Он побрился, но тёмные круги под глазами остались – глубже, чем следует от одной бессонной ночи.

– Вы рано, – сказал он, не приветствуя.