Виктор Нейро – Два солнца (страница 3)

Я сидел на табуретке, смотрел на его изможденное лицо и думал о том, что, может быть, этот полет станет последним, что я могу не успеть вернуться, что когда я прилечу обратно, его уже не будет, и эти мысли были такими тяжелыми, такими невыносимыми, что хотелось закричать, завыть, забиться в угол и не выходить оттуда никогда.

– Расскажи про них, – попросил я, глядя на фотографию родителей, которая висела на стене и которую я знал наизусть до мельчайших деталей, но каждый раз находил в ней что-то новое, что-то, чего не замечал раньше.

Он повернул голову ко мне, и это движение далось ему с таким трудом, что я пожалел о своей просьбе, но было уже поздно – глаза деда загорелись тем особенным светом, который появлялся в них только тогда, когда он вспоминал прошлое, когда его разум уносился в те далекие времена, когда он был молод, счастлив и не знал, что такое потеря.

– Опять? – спросил он, и в его голосе послышалась усталая усмешка, словно он знал, что я спрошу, и ждал этого вопроса, готовил ответ, который повторял уже сотни раз, но каждый раз находил в нем что-то новое.

– Опять, – подтвердил я, внутри закипает то странное, болезненное любопытство, которое заставляло меня снова и снова возвращаться к этой истории, хотя я знал ее наизусть с детства.

Наступила тишина – та тяжелая, давящая тишина, которая бывает только перед бурей, когда воздух застывает и даже песок перестает шевелиться, словно природа замирает в ожидании чего-то страшного и неизбежного.

Потом раздался его голос – тихий, с остановками, чтобы откашляться и перевести дух, но в этом голосе было столько жизни, столько любви, столько тепла, что мне казалось, будто я сам переношусь в то время, когда мои родители были живы и счастливы.

– Твой отец, – начал он, и его глаза затуманились воспоминаниями, – был лучшим механиком во всем секторе, Зак, я тебе это не просто так говорю, а потому что это правда, чистая правда, которую я видел своими глазами и которой гордился больше всего на свете.

Он замолчал, собираясь с силами, и я терпеливо ждал, боясь спугнуть эти воспоминания, боясь, что они исчезнут так же внезапно, как появились.

– Лучше меня, представляешь? – продолжил он, и в его голосе послышалась гордость, смешанная с какой-то светлой грустью. – Я учил его всему, что знал, все свои секреты передал, а он перерос меня, обогнал, ушел так далеко вперед, что я только смотрел и удивлялся, как такое вообще возможно.

Кашель прервал его речь, и я подал воды, подождал, пока он отдышится, и снова замер в ожидании продолжения.

– В двадцать лет, – голос деда стал чуть крепче, – он уже чинил двигатели «Вихрь-9», которые я даже трогать боялся, потому что они были слишком сложные, слишком современные, не для моих старых рук и еще более старых мозгов.

Он усмехнулся этому воспоминанию, и я увидел, как на его лице появилась та самая улыбка, которая бывала только в редкие минуты, когда он вспоминал сына.

– Говорил мне: «Дед, там всё просто, надо только понять логику, надо увидеть схему, надо почувствовать, как энергия течет по проводам». А я не понимал этой логики, Зак. Я по старинке работал, по звуку, по запаху, по той интуиции, которая приходит только с годами и только если ты действительно любишь свое дело.

– А мама? – спросил я, ощущая, как сердце замирает в ожидании, потому что про мать он рассказывал реже, и каждое слово было для меня драгоценным, как капля воды в пустыне.

– Мама, – повторил он, и в его голосе появились совсем другие нотки – нежные, трепетные, почти благоговейные, – была с Венеры-4, внучок. Терраформированная колония, одна из лучших в галактике. Там зелено, там вода, там люди живут как люди, а не как мы здесь, в этой пыльной дыре.

Я замер, боясь дышать, боясь пропустить хоть слово из того, что он скажет дальше.

– Прилетела она с экспедицией, – продолжал дед, и его голос звучал так, будто он сам видел это своими глазами, хотя на самом деле он пересказывал то, что слышал от отца. – Империя снарядила, искали древние артефакты, те, что остались от рас, живших здесь миллионы лет назад. Увидела твоего отца – и пропала, Зак, пропала навсегда, хотя могла бы улететь, забыть, начать новую жизнь где-нибудь подальше от этой дыры.

Он замолчал, и я видел, как воспоминания захлестывают его, как он переносится в то время, когда всё было хорошо, когда жизнь имела смысл и будущее казалось светлым и прекрасным.

– Он тогда глайдер ей чинил, – усмехнулся дед, и в этой усмешке было столько тепла, что у меня защипало в глазах. – Весь в масле, грязный, как черт, комбинезон рваный, руки в ссадинах, а она смотрела на него, как на чудо, как на бога, сошедшего с небес. Я рядом стоял, видел этот взгляд и сразу понял – пропала девка, наша она теперь, никуда не денется.

– Почему осталась? – спросил я, хотя знал ответ, но хотел услышать его снова, хотел, чтобы эти слова прозвучали в мастерской, наполнили ее теплом и светом, которых так не хватало в последние дни.

– Потому что полюбила, – просто ответил дед. – Дурацкая причина, да? Остаться в этой дыре, бросить зелень, воду, нормальную жизнь, семью, карьеру – ради пустыни и двух солнц, ради механика, который даже пыль с себя не стряхнул перед знакомством с красивой девушкой.

Кашель снова прервал его, и я подождал, пока он отдышится, держа его за руку и чувствуя, как кости проступают сквозь тонкую кожу.

– А потом? – спросил я, когда дыхание выровнялось.

– А потом родился ты, – голос деда дрогнул, но он взял себя в руки. – Через год после свадьбы. Маленький, крикливый, с ручками-ножками, такими смешными, такими беспомощными. А через пять лет после твоего рождения – буря. Аномальная, с электростатикой, такая, что небо полыхало, как при пожаре. Он побежал спасать глайдер, этот дурак, этот идиот, который любил технику больше жизни. Она – за ним.

Он замолчал, и я знал, что сейчас последует самое страшное, то, что он рассказывал редко, только когда был совсем пьян или когда болезнь совсем забирала силы и он терял контроль над воспоминаниями.

– Нашли? – спросил я, хотя знал ответ.

– Через неделю, – голос деда был сухим, без слез, потому что все слезы выплаканы за тринадцать лет, что прошли с того дня. – В пяти километрах от мастерской. Лежали рядом, держась за руки. Буря убила их мгновенно, разрядом. Они даже не почувствовали боли, я в это верю, я должен в это верить, иначе как жить дальше?

Он закрыл глаза, и я думал, что он уснул, но через минуту сухая, горячая ладонь нащупала мою руку и сжала с неожиданной силой.

– Я тебя вырастил, – сказал он, и в его голосе была такая гордость, такое удовлетворение, каких я никогда не слышал раньше. – Один, в этой дыре, без помощи, без денег, без надежды. Вырастил, выходил, выучил всему, что знаю. Больше ничего не осталось, Зак. Только ты.

Я молчал, ком в горле мешает дышать, слезы подступают к глазам, но я не позволял им пролиться, потому что дед учил меня никогда не плакать, никогда не показывать слабость, никогда не сдаваться, даже когда кажется, что весь мир против тебя.

– Ты похож на них, – продолжил он, и голос его становился всё тише, засыпая. – Обоих сразу. У него – руки, такие же сильные, такие же умелые. У неё – глаза, такие же добрые, такие же светлые.

Он попытался улыбнуться, и эта улыбка вышла кривой, слабой, но такой родной, что у меня сердце перевернулось в груди.

– Хорошая смесь, – прошептал он. – Самая лучшая.

Я сжал его пальцы, понимая, что тепло уходит из них, что жизнь потихоньку покидает это тело, которое было моей опорой восемнадцать лет.

– Я вытащу тебя, – сказал я, и в моем голосе звучала такая уверенность, какой я сам от себя не ожидал. – Слышишь, дед? Куплю лекарство, достану деньги, продам душу, но вытащу. Мы еще поживем, ты и я. Мы улетим с этой планеты, найдем место, где зелено, где вода, где можно дышать полной грудью. Ты еще увидишь нормальную жизнь, обещаю тебе.

Дыхание стало ровнее, он провалился в сон, не ответив, и я еще долго сидел рядом, держа его за руку и глядя на фотографию родителей, которые смотрели на меня с той единственной карточки, что у нас осталась, и, казалось, говорили: «Держись, сынок. Ты сильный. Ты справишься».

Часть 4. Бар

Бар «Три Солнца» стоял на главной, и по сути единственной, улице поселка, представляя собой сборный модуль типа «Коммерц-3», который притащили сюда лет пятьдесят назад и с тех пор ни разу не ремонтировали, если не считать заплаток из того же гофрированного металла, которым был обшит весь поселок.

Внутри этого заведения, пропахшего за десятилетия дешевым синтопивом, жареным мясом сомнительного происхождения и чужим потом так основательно, что этот запах въелся даже в металлические стены, стояло шесть шатких столов, за которыми местные жители проводили вечера, пытаясь забыть о том, что за стенами бара их ждет пустыня, жара и бессмысленное существование на краю галактики.

Длинная стойка из пластика, когда-то белого, а теперь серого от грязи и бесчисленных пятен, тянулась вдоль всей стены, и за ней обычно стоял Мекки, хозяин этого заведения, протирая стаканы той самой тряпкой, которая, по слухам, помнила еще довоенные времена, когда Империя только начинала свое восхождение к власти.

Тряпка эта была когда-то, наверное, белой, но теперь имела такой неопределенно-серый цвет, что определить ее исходный оттенок не взялся бы даже самый опытный колорист галактики, и Мекки протирал ею всё подряд уже лет двадцать, не задумываясь о гигиене и о том, что микробы, живущие на этой тряпке, давно могли бы составить конкуренцию любой биологической лаборатории.