Виктор Нечипуренко – Удод о звучащих буквах (страница 1)

Удод о звучащих буквах

Виктор Нечипуренко

© Виктор Нечипуренко, 2025

ISBN 978-5-0068-0224-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

О внемлющем сердце и звучащих буквах

«Удод о звучащих буквах». Само это название, подобно ключу от старинной шкатулки, обещает нечто большее, чем простое повествование. Оно зовет нас не к чтению глазами, а к слушанию – к тому особому, внутреннему слуху, который один лишь способен различить мелодию, скрытую за шумом времен. И проводником в этом странствии нам предлагается не ученый-схоласт и не проповедник с кафедры, а Удод – птица-мистагог, вестник тайн, тот самый мудрый вожак из «Беседы птиц» Фарида ад-Дина Аттара, который вел смятенную стаю душ к их Царю, к непостижимому Симургу.

Эта книга – не собрание доктрин и не свод правил. Это галерея зеркал, каждое из которых отражает один и тот же неуловимый Свет под своим, неповторимым углом. Это лабиринт, подобный тому, который выложен на плитах Шартрского собора, где путь к центру долог и извилист, где порой кажется, что ты удаляешься от цели, хотя на самом деле каждый поворот лишь приближает к ней. Это приглашение в путешествие, Voyage, как гласит одна из его глав, но не вовне, а вглубь – к тому сокровенному месту, где буквы перестают быть мертвыми знаками на бумаге и начинают звучать.

Что же это за «звучащие буквы божественного Имени», о которых говорит Удод, вторя сикхскому святому Кабиру? Что это за звук, который не ускользает, в отличие от падающих звезд и распадающихся тел, за который можно «держаться»? С самого порога этой книги нас встречает суровое, но честное предостережение: этот звук – не для всех. Или, вернее, не для всякого состояния души. «А таков ли твой нафс?» – вопрошает мудрый Удод смятенную птицу-душу. Очищен ли он? Утончен ли он до той степени, чтобы различить тончайшую вибрацию Истины от грубых шумов собственного «я»?

В этом вопросе – ключ ко всей книге. Она о том, как трудно, почти невозможно, услышать подлинное в мире, наполненном эхом. Мы живем, окруженные имитациями. Дрожь нашего эго, охваченного страхом или восторгом, трепет наших желаний, гул наших мнений – все это мы так легко принимаем за голос Божественного. Наше тело, по меткому слову Аттара, – «грубая буханка», укутанная в плотную «вату» привычек, привязанностей и предрассудков. Как же этой «буханке в вате» расслышать небесную мелодию?

Эта книга – безжалостное зеркало, показывающее нам нашу глухоту. Глухоту учеников, следующих за своим наставником, но не понимающих его «божественного юмора», как те мюриды, которые плакали, когда Брат Perdurabo смеялся, и смеялись, когда он плакал, создавая бесконечные волны недоразумений. Глухоту тех, кто пытается постичь суть, но остается, по слову суфиев, «ослом, нагруженным книгами», как тот бедный мюрид, который годами читал Коран, но не мог понять парадоксальный «обман» Баязида Бистами, пока благодать – или чувство юмора – не коснулась его сердца. Путь к звучащим буквам, как выясняется, лежит через осознание собственной неспособности их расслышать. Это путь смирения, путь очищения слуха.

Но если слух наш слаб, а сердце глухо, есть ли надежда? Есть, – отвечает эта книга, – и она в тех, кто стал живым воплощением этих букв, кто превратил себя из «буханки» в чуткий музыкальный инструмент, в резонатор Божественного.

Вот перед нами встает образ Фатимы бинт ибн аль-Мусанна, Хранительницы «Аль-Фатихи». Старуха с лицом юной девушки, питающаяся объедками, но владеющая силой, способной поворачивать судьбы. Она не учит сложным доктринам. Она просто есть. И в ее присутствии, в тихом шепоте священной суры, сама реальность начинает меняться. Ее сила – не в знании букв, а во владении их сутью. Для юного Ибн аль-Араби, будущего Величайшего Шейха, она становится первым уроком того, что истинное знание – это не информация, а состояние, не теория, а тотальное присутствие. «Остальные приходят ко мне с частью себя, – говорит она, – а Ибн аль-Араби приходит со всем собой». В этом – секрет Фатимы и ее дар. Она сама стала звучащей буквой, стала «Открывающей».

А вот иной образ, рожденный из мрака народной ереси, – Вавила-скоморох, «Голубиный бог». Фигура, разрывающая все шаблоны благочестия. Юродивый, плясун, многоженец, чьи сапоги полны крови от вбитых в них гвоздей. Его путь к святости лежит не через аскезу и молитву в их привычном понимании, а через экстаз, через страсть, через «божественное безумие», непостижимое для праведника-пустынника. Он не «спасается» – он пляшет свой кровавый танец, и в этом танце, в этом предельном напряжении бытия, он оказывается «выше» того, кто тридцать лет провел в посте и молитве. Вавила – это шокирующее напоминание о том, что пути Господни неисповедимы, что Его звучащие буквы могут обретать самые странные, самые парадоксальные формы, и что Дух «дышит, где хочет», выбирая порой самые неожиданные сосуды для Своей благодати.

Через всю книгу проходит эта тема парадоксального проводника, сомнительного с точки зрения мирской логики, но несущего искру подлинного знания. Таким предстает штандартенфюрер СС Иоганн фон Штольц в рассказе «Невидимые знамёна», который, будучи пленником и представителем бесчеловечной идеологии, становится для сына советского генерала учителем свободы мысли, раскрывая ему метафизику языка и истории. Он учит мальчика читать между строк, видеть «невидимые знамёна», за которыми следуют враждующие армии, и понимать, что любая борьба в этом мире, будь то «Mein Kampf» или битва Яхве, есть лишь проявление той или иной «поэтики», той или иной звучащей силы.

И, возможно, самым темным и сложным из таких проводников является Яков Франк, «Тень Мессии». Человек, объявивший себя спасителем и совершивший предельное кощунство – осквернивший свиток Торы в синагоге. Его путь – это путь антиномизма, путь через грех, через разрушение старого Закона, чтобы на его руинах родилось нечто новое. «Только через осквернение святыни откроется истинная святость», – говорит он. Его фигура – это пугающий вопрос, брошенный в лицо всякой ортодоксии: что, если Мессия приходит не для того, чтобы исполнить Закон, а для того, чтобы его взорвать? Что, если путь к Богу лежит через бездну, через тотальное нарушение всех запретов? Сон Франка о встрече с Матронитой и ее Дочерью, чья обнаженная грудь дарует всеведение, лишь подчеркивает глубину его мистического опыта, неразрывно связанного с ересью и трансгрессией.

Эти фигуры – святая, юродивый, пленный враг, еретик-мессия – учат нас одному: звучащие буквы не принадлежат какой-то одной системе, одной книге, одной религии. Они могут проявиться где угодно и через кого угодно. Они требуют от нас не слепой веры, а предельной открытости и способности к различению.

Но как обрести эту способность? Как настроить свой внутренний слух? Книга предлагает нам погрузиться в саму природу Звука и Слова, в ту метафизическую акустику, которая лежит в основе мироздания.

Мы узнаем, что мир рожден из Звука. Не из материи, а из вибрации. «Эхо предвечных вод», о котором говорят мифы всех народов, – это не вода, а символ «ритмов звуковых волн». Шум старше воды, гул – древнее огня. Материя вторична, она – лишь «замороженный звук», эхо, кристаллизация первозданного Ритма. Мы живем в мире, где правит «второй Звук» – звук Демиурга, упорядочивающий, структурирующий, защищающий нас от оглушающего рева «первого Звука», темного гула Прабездны. И весь духовный путь – это попытка через слышимый звук нашего мира уловить эхо того, первого, изначального, прикоснуться к Источнику.

Это знание было ведомо шаманам, чья поэтика, как здесь показано, есть не искусство украшения, а практика творения реальности. Голос алтайского кама, взывающего к «стальной горе», – это не метафора, а акт созидания. Бубен – не инструмент, а «звучащее небо». Песнь шамана Кестенбетца – не заклинание, а прямое целительное действие, «переоблачающее» мысли и тело больного, вливающее в него «безупречный аромат вселенной». Шаман – это тот, кто сохранил изначальную связь со словом-силой, со словом-деянием.

Этой же силой, но преломленной через иную культуру, обладает гудок Вавилы. Его поединок с царем Собакой – это не просто сказочная битва, а отголосок древнейшего индоевропейского мифа о борьбе Громовержца с хтоническим Змеем. Но здесь оружием становится не молния, а музыка. Это битва двух звуковых потоков: разрушительного, хаотического звука Нижнего мира и гармонизирующего, космоустроительного звука героя. Сила звука здесь предстает амбивалентной, нейтральной, как первобытная энергия, которую можно направить и на созидание, и на разрушение.

Музыка лиры Орфея – еще одна грань этой тайны. Семь ее струн – не просто источник мелодии, но микрокосмическая модель Вселенной, настроенная в резонанс с семью планетарными сферами. Игра на ней – это не искусство, а теургия, магическое воздействие на реальность. Душа человека, по мысли орфиков и пифагорейцев, сама подобна лире, и музыка способна настроить ее на лад космической гармонии, очистить от диссонансов страстей и повести по ступеням восхождения к бессмертию.

Когда мы начинаем понимать это, вся книга превращается в огромную, многострунную лиру. Каждая история, каждая притча, каждый философский пассаж – это отдельная струна, вибрирующая на своей частоте. Задача читателя – не просто пробежать по ним взглядом, но вслушаться в их созвучие, в ту гармонию, что рождается из их единства.