Виктор Наговицын – Шесть дней из жизни дознавателя (страница 48)

В вопросе о браке, рождении детей, слишком часто фигурирует слово: «Надо»! Надо жениться, надо завести детей. Главное обстоятельство, вынуждающее к подобным действиям — это не минуемое завершение репродуктивного возраста. Поэтому пока молод — надо! Хотя таким надо — даётся жизнь людям. Родители не знают кто получится. Кто именно. Рождается ребёнок, обретается внешность, характер и только потом папа и мама видят своё творение, в которое влюбляются всей душой. А иногда и не очень. Ясно одно — творцы перед рождением, понятия не имеют, кто из этого надо получится. Просто делают другого человека вслепую. И ладно, когда получался послушный ребёнок, не доставляющий хлопот и только радующий родителей. А когда рождаются с плохим характером, болезнями, изъянами? Их зовут на этот свет, в надежде, что получится одно, а рождается другое. И тогда всю жизнь они обречены искать смысл в своём жалком существовании, злиться на весь мир, страдать, делать плохо окружающим из-за собственного недовольства или ненависти к своему окружению, поскольку своим появлением не оправдали надежд тем, кому это было надо…

Пожалуй, большинство представителей рода человеческого, просто подсознательно рожают других людей, даже не задумываясь для чего. Скорее всего инстинктивно, откладывая ответ на все важные вопросы в жизни, люди дают жизнь своим детям, чтобы продолжиться в них, в надежде через них и в них узнать правду, получить мудрость, познать истину. Как минимум найти ответы на извечные вопросы: «А кто мы? Зачем мы на этой земле? Для чего это всё? Какой смысл в этой жизни?»

Габоронов понимал, что в свои двадцать семь лет надо жениться и надо родить детей. Но та, с кем он этого всего действительно хотел всем своим существом — умерла. Поэтому вновь и вновь загонялся в тупик… Что было делать? Найти другого человека? Подобрать здорового биологического кандидата для воспроизведения деток? А какими они получаться? Если рождён в любви — это одно. А если от надо… — так, он не хотел. К тому же он считал брак и рождение детей с другой предательством по отношению к Юле. Как бы люди не научились объяснять для себя дальнейшее вступление в отношения после потери любимого человека, в понимании Сергея получалось предательство. Габоронов пока не знал ответа на данную дилемму. Он хранил верность погибшей супруге, делая в голове жалкие попытки в сторону того, что надо, потому что надо! Для него это было очень совестно. Происходил выбор между памятью, верностью, любовью и насущным, мирским, здравым смыслом…

— Пачку мальборо белого, пожалуйста, — Сергей, припарковав автомобиль около работы, немного прошёл до магазина «Копейка».

— Тридцать два рубля, пожалуйста, — вновь вежливо улыбнулась Ирина, передав табачные изделия.

Можно сказать, каждодневный ритуал был выполнен. Они снова расстались каждый в своей интерпретации данного взаимодействия, как всегда, додумывая самостоятельно мысли другого. Сергей по-прежнему был не уверен, что ему это можно, нужно, да и вообще получится, а Ирина, как девушка порядочная, просто ждала первого шага.

В это утро Габоронов опаздывал на работу, минут на десять. Всегда спал до последнего, поэтому немного не уложился в «график». Планёрка уже шла полным ходом. Все сотрудники, сидя в кабинете начальника дознания, кратко излагали проблемы по делам уголовным.

— Здравствуйте! Разрешите? — вошёл в кабинет полковника опоздавший подчинённый.

— Здравствуйте! Габоронов, почему опаздываем? — строго спросила Смирнова, для порядка, чтоб остальные не расслаблялись.

— Виноват, Ольга Юрьевна, исправлюсь! — с улыбкой произнёс Габоронов, но видя невесёлый настрой начальника в начале недели, да и в конце месяца, улыбочку свою стёр.

— Габоронов! Нам не до мелочей, чтоб ещё на опоздания время тратить! Что у тебя по Десяткину?

Габоронова всегда удивляла претензия по поводу опоздания утром на десять минут, и молчания о переработках в вечернее время и в выходные. Начальство, почему-то, всегда ревностно относилось к утренним опозданиям.

— Десяткин. Допросить понятых по выводке осталось, раз он в сознанку пошёл, можно на этом и заканчивать. Очная ставка есть, проверка показаний на месте имеется. Свидетели: жена Шавко и соседка до этого были допрошены, — привлёкший к себе внимание опоздавший начал рапортовать о своих делах.

— Апрешумян?

— Вчера обвинительный набрал. Ещё кое-какие сопроводы надо сделать. И буду готов дело на проверку сдать.

— Сдавай! Придворов что? Отца осталось допросить?

— Уже допросил. Сам к нему ездил. Тоже в принципе обвинительный набрать осталось, по делу сопроводы вложить, по мелочи там…

— Хорошо. Кто у тебя ещё? Паспортист этот? С ним что?

— Да, Снегенев. Он допрошен. Терпила тоже. Всё нормально. Но на него ГИЦ[13] отсутствует. Характеристики нет и справки с психоневрологического диспансера тоже нет. Он же иногородний. Я ему говорил характеризующий раздобыть, а он потерялся. Также надо допросить свидетеля, кореша его, но пока я его не вызывал.

— Вызывай, Габоронов, вызывай. И опера вызывай, тоже допроси, как Снегенев явку написал. А то маловато свидетелей. Кто у тебя пятый остался? Кларкин с яйцами? — у некоторых участников совещания невольно вырвался лёгкий смех.

— Да. Тоже пропал скотина. Бухарик недоделанный. Оперу звонил, просил, чтоб нашли. А так его даже могу на проверку сдать.

— Найдут, Габоронов. Давай, иди занимайся, — легко был отпущен подчинённый. Остальные сотрудники также были направлены работать по мере их докладов.

К перекуривающему на балконе Габоронову присоединилась и Третьякова.

— Ну как дела?

— Уголовные? В порядке, — улыбался Габоронов собственной остроте. Хотя в данном случае больше получилось неуместно съязвить.

— Как там твой Зефирка с Духовским? Больше не виделись? — искренне интересовалась лейтенант Третьякова, не обращая внимания на остатки у коллеги плохого, утреннего настроения в понедельник.

— А ты где вчера была? Этих с того раза не видел. Закусили, походу. Жду, когда мстить начнут. А вот терпила вчера приходил и знаешь, похоже по морде он заслуженно получил! Ментов ненавидит, я аж слышал скрежет его сломанных скул.

— Я вчера домой ездила, к родителям. По делам вроде успеваю, у отца день рождения был, так что не прийти в воскресение на работу повод был.

— Живут же люди! — Габоронов порадовался за коллегу, — На празднике побывала! Поела, наверное, по-человечески! Ладно, пойду в канцелярию, тебе чего-нибудь надо?

— Не, спасибо, я позже сама туда пойду.

Через час Габоронов уже справился со всеми регистрационными делами: быстро удалось подписать у начальника МОБ сопроводительное письмо на возбуждение ревнивца Локонова, зарегистрировать его в канцелярии. Там же отдать все поручения, которые наштамповал за выходные по нераскрытым делам. Получить в другом кабинете номерок уголовного дела и сдать его в прокуратуру. Выйдя из надзорного органа, позвонил Десяткину, попросил подойти в кабинет дознания. Естественно вопрос о не прекращении по примирению сторон был решён ещё в выходные — оставалось объявить это только Десяткину.

Неприятную новость Десяткин принял, как ни странно, достойно. Габоронов разъяснил ему, что прокуратура была бы не против прекращения, если бы сразу, как только возбудили, а так, столько времени прошло, не признание вины изначально немного подпортило всеобщее отношение к нему, как к подозреваемому. Но сейчас, с учётом чистосердечного признания, прокуратура много на суде просить не будет, возможно выйдут на штраф, заплатив который в казну государства, Десяткин будет считаться отбывшим наказание. В общем дознаватель рассказал все свои знания из практики подобных дел и выдал их как за результат тяжёлых переговоров с прокуратурой. Смирнова, конечно, согласовывала данный отказ в вышеуказанной структуре, но это было больше похоже на:

— Помните Десяткина? Который ногой ударил дверь автомобиля. В приостановленных у нас болтался. Сознаться решил, Габоронов его дожал. Хочет на прекращение дела за примирением сторон выйти, — сообщила начальник дознания заместителю прокурора на очередной встрече, — В суд же его?

— Конечно, — ровно столько было выделено слов юристом 1 класса на решение судьбы Десяткина. Данный классный чин прокурорского работника, приравнивается к званию капитана.

— Так что, Алексей Борисович, о рисках мы с Вами говорили, но лучше попробовать и пожалеть, чем пожалеть, что даже не попробовал, — забалтывал старший лейтенант подозреваемого по делу, пока тот подписывал окончание дознания.

Про уже проставленные в данных документах подписи передним числом его же адвоката, Десяткин ничего спросить не догадался. Например, «Как же так, адвокат уже был у Вас и в курсе, что дело не прекратят?» Дознаватель соврал бы, что да, уже заходил, потом предупредил бы Тимофеева Михаила Олеговича по телефону, что подзащитный интересовался данным вопросом.

— Что теперь дальше? — спросил Десяткин со спокойным лицом.

— Ждите моего звонка. Дело в течение двух дней уйдёт в прокуратуру, там его проверят, где-то через недельку сходим с Вами туда вместе. Они вручат копию обвинительного акта и где-то через месяц суд. Будьте на связи…

Очередное не лёгкое дело было практически окончено. Одним ударом ногой, Десяткин отнял у окружающих уйму времени, сил и нервов. Сам лишился энных сумм денег на возмещение ущерба, адвоката и скорее всего заплатит ещё в суде штраф. В итоге получит судимость. Всего лишь разозлился и не сдержался… Не зря в народе говорят, нервишки нужно беречь.