Виктор Мясников – Изумруд – камень смерти (страница 55)

За пару дней работы изрядный пакет изумрудов превратился в почти такой же пакет обрезков и отбраковки, а также горстку заготовок. Обрезки оставили на далекое будущее, сейчас было не до мелочевки. Большинство заготовок имело шестигранную форму – этакие гайки без дырок. От шестигранных кристаллов отсекались трещиноватые, замутненные концы, а серединки, годные для ювелирной обработки, остались. Интересно, что чем кристалл был крупнее, тем хуже было его качество, бледнее окраска. Многие изумруды, когда их осветили мощной лампой, вообще оказались неювелирными – непрозрачные, пронизанные чешуйками слюды, собиравшимися в черные пятна. В конечном счете осталось чуть больше сотни заготовок. Вес половины из них едва дотягивал до грамма, остальные почти все тянули на два-три, то есть на десять-пятнадцать каратов. Было пять камней вообще великолепных – густо-зеленых, без трещин и почти без включений. Каждый из них стоил минимум по десять тысяч долларов, никак не меньше. Глупо отдавать такие за бесценок, их Вовец решил оставить. Общая масса предназначенных на продажу заготовок составила сто семьдесят шесть граммов, или восемьсот восемьдесят каратов. По двадцатке за карат – это семнадцать тысяч шестьсот долларов! Сумма для простых хитников совершенно фантастическая. И это только первая партия. Таких у них еще две спрятано под помойкой на стоянке, да еще килограммов двадцать-тридцать закопано в лесу. Это, в общей сложности, еще тысяч на восемьдесят. Конечно, цена грабительская, но приходится мириться. За настоящую цену все равно никто не купит. В конечном счете на каждого придется тысяч по двадцать зелеными, а если рублями, то тысяч по шестьсот! А там можно будет снова в шахту наведаться.

Вовец как-то даже забыл о своих обязательствах перед Федеральной службой безопасности Российской Федерации.

Вдвоем с Климом они тщательно обдумали предстоящую встречу с покупателем-оптовиком. После этого Клим позвонил посреднику, точнее, связному, и назначил место и время встречи. Назвал и число "восемьсот восемьдесят", то есть количество каратов, предназначенных к продаже. Его попросили перезвонить через два часа. Клим позвонил и получил подтверждение – покупатель согласен.

Исторически сложилось, что уральские города своим рождением обязаны медеплавильным и железоделательным заводам. Сначала ставились печи, кричные и листобойные молоты, а потом вокруг разрасталось поселение. Но еще раньше на реке ставилась плотина, потому что энергия падающей воды вплоть до двадцатого века крутила валы машин и двигала меха воздуходувок. Поэтому в каждом мало-мальском городке или поселке горнозаводского Урала есть пруд. В Екатеринбурге, стоящем на не слишком многоводной Исети, их целых четыре: Верх-Исетский, Городской, Парковый и Нижне-Исетский.

На следующий день Вовец взял напрокат лодку на лодочной станции Городского пруда и не спеша принялся грести вдоль берега. На площадке набережной недалеко от плотины стоял Клим. Израильтянин появился на пять минут позже назначенного времени в сопровождении рослого малого, который держал в руках маленький гладкий "дипломат". Они вышли из машины, остановившейся на набережной, и неторопливо двинулись к Климу. Еще один остался сидеть за рулем. Вовец приналег на весла, стараясь поскорее достичь асфальтированной площадки.

Оставив сопровождающего с "дипломатом" наверху, у чугунной ограды набережной покупатель спустился по каменной лестнице к Климу. Они поговорили: каждый пытался определить, какой подвох мог приготовить собеседник. Их настороженность была понятна и легко объяснима – тот и другой нарушал закон, тот и другой должен был иметь при себе немалое богатство. Они обменялись несколькими ничего не значащими фразами, почувствовали взаимное недоверие и замолчали. Вовец, лениво двигая веслами, держался метрах в двадцати от берега, наблюдая вполглаза за переговорами. Изумруды были у него.

Наконец до высоких переговаривающихся сторон дошло – раз оба опасаются, то, значит, сами ничего не замышляют. Ледок отчужденности растаял, и Клим помахал Вовцу, чтобы подплывал ближе. Тот подогнал лодку к низенькой заасфальтированной площадке, на полметра возвышающейся над водой, и выбрался на нее. Молодой, русый, чуть с рыжа, израильтянин с курносым веснушчатым лицом рязанского колхозника протянул руку и представился:

– Иван, – усмехнулся хитро и добавил: – Кацман.

– Владимир Меншиков. – Вовец, слегка ошарашенный контрастом внешности и фамилии, пожал протянутую руку. – Ну что, поплаваете?

– Так давай и ты с нами, – предложил Кацман, – ты уже к веслам привык. Далеко отходить не будем, чтоб моих ребят не волновать, а тут рядышком – с удовольствием.

Современная цельнопластиковая шлюпка вполне позволяла на кормовой скамейке сесть рядом двум пассажирам. Вовец, снова взявшийся за весла, оказался к ним лицом. Было что-то фантасмагорическое в том, что практически в центре Екатеринбурга, на открытом месте происходил процесс купли-продажи изумрудного сырья. Но широкая плотина и пролегающий по ней во всю ее ширь главный городской проспект, до революции с провинциальной гордостью так и называемый – Главный проспект, всегда переполненный транспортом и людьми, – от всего этого лодка находилась достаточно далеко. Ближняя набережная, лежащая в стороне от городских магистралей и людских потоков, была пуста, а до противоположного берега простиралось несколько сот метров водной глади, по которой перемещались редкие прогулочные лодки.

Иван Кацман с деловым видом вытащил из брючного кармана складную лупу и принялся рассматривать заготовки, которые подавал ему Клим. Он наводил на каменную плашечку сконценрированный увеличительным стеклом луч солнечного света, и изумруд вспыхивал сказочным зеленым огнем, ярко загорался, словно кошачий глаз в чулане. А на простоватом рязанском лице израильско-подданного вспыхивал детский восторг. Вовец только диву давался, наблюдая за молодым оптовиком. Глядя на того, можно было подумать, что человек имеет весьма смутное представление о своей работе. Похоже, Ивану в общих чертах обрисовали, как должны выглядеть изумруды, и вот он до них дорвался, наиграться не мог. Вся его настороженность исчезла, он причмокивал, словно смаковал деликатесы, крякал и восхищался.

– Иван, а ты действительно еврей? – задал Вовец бестактный вопрос, не удержался.

– Конечно, – Кацман довольно улыбнулся, – я даже в синагогу хожу.

– Так у нас же в городе вроде нет синагоги.

– Вот именно! – радостно воскликнул Иван. – Поэтому я здесь. – Он подмигнул Вовцу и заговорщицким шепотом, прикрыв от Клима ладонью рот, сказал: – А моя Клара Соломоновна там, в Рамат-Гане, в мировой столице изумрудной огранки, – и он заразительно расхохотался. – Слышь, а хошь, я и тебя в евреи выведу? Человеком станешь. И здесь, и там.

– На еврейке, что ли, женишь? – спросил Клим.

– Не, ты что! Это я таким образом в землю обетованную попал, а чтобы нормальным евреем стать, надо обрезание сделать.

– Нет уж, спасибо, – посерьезнел Вовец, – еще чего лишнего отхватят. Лучше пока русским побуду.

– Как знаешь, а то представь как клёво: тут ты русский, а там полноценный еврей со всеми льготами, – балагурил Ваня Кацман. – Это все фигня, что они шибко хитрые. Лохи полные, даже от армии закосить не могут, а я по здоровью не гожусь. – Он загоготал во всю силу своих богатырских легких. Вся его скованность пропала без следа, он чувствовал себя в своей тарелке. Похоже, трепать языком было его любимым занятием. Вот так, весело балагуря, Иван просмотрел изумрудные заготовки, причем последние – видно, надоело это однообразное занятие, – уже не высвечивал солнышком, а только чуть слюнил, чтобы на влажном камне цвет проявился. – Так, отлично. Сколько, говоришь всего?

– Восемьсот восемьдесят карат, – сказал Клим. – На чьих весах будем взвешивать?

– А чего тут взвешивать? – удивился Иван. – Дело ясное, камни мне нравятся, плачу бабки – и весь разговор.

У Клима такой подход к делу вызвал подозрение, лицо стало озабоченным. А рыжий Кацман ссыпал изумруды в полиэтиленовый мешочек, завязал его узлом и сунул в карман брюк.

– Денежку надо заплатить, – сказал Вовец простецки. Ему тоже не понравился такой подход к делу. Уж не хочет ли этот веселый еврей русских кровей их кинуть на семнадцать с половиной тысяч долларов?

– Сейчас причалим, Саня вынет из чемодана вашу фанеру, – Кацман благодушно развалился на сиденье, – нет проблем.

Вовец развернул лодку носом к берегу и принялся быстро грести. Через несколько минут они достигли площадки. Накачанный Саня нервно топтался на асфальтовой площадке. Ему было жарко в костюме, он упрел в темном пиджаке, но не снимал его. Можно было смело биться об заклад, что под пиджаком у него висела подмышечная кобура. Видя, что хозяин возвращается, он успокоился и задышал ровней. Кацман замахал со своего места, показывая жестами, что надо открыть дипломат и что-то достать. Но потный Саня не торопился, ждал, пока подойдут ближе. Наконец лодка ткнулась носом в каменную стенку, и Ваня Кацман крикнул:

– Давай, Саня, бабки. Все в ажуре.

Саня, отдуваясь и отирая пот со лба, положил "дипломат" на ступеньку лестницы, открыл его и, покопавшись, достал газетный сверток. Вовец положил весла на борта лодки, поднялся и, покачиваясь, прошел в нос. Лодка по-прежнему стояла перпендикулярно берегу. Вовец выбрался на площадку и получил сверток. Развернул газету и обнаружил внутри толстую пачку новеньких стодолларовых купюр. Встал спиной к набережной и принялся считать слипающиеся тисненые бумажки. В затылок ему пыхтел перегревшийся на солнце Саня. Кацман тем временем договаривался с Климом о следующей партии изумрудов. Ему надо было больше – килограммы, пуды. Не дождавшись, пока Вовец пересчитает деньги, он полез на берег. В общем-то на глаз чувствовалось, что пачка достаточная для семнадцати тысяч, и требовалось еще минимум полчаса, чтобы сосчитать до конца.