Виктор Муравьёв – Безобидный баг (страница 7)

Организаторы — Лёха и Саня. Они скажут, что он был главным. Что это его ксива. Что он всё придумал. У него нет доказательств обратного. Телефон? Он сам написал им первым. Сам пришёл в гараж. Сам надел форму. Сам показал удостоверение на входе.

Его посадят. А они выйдут. Или не выйдут, но с ним сядут вместе.

Артём написал снова, пальцы дрожали:

«А если у него нет доказательств, что его использовали? Он просто пришёл по звонку, ему сказали "надо помочь", он помог. Денег ещё не получил.»

Ответ.

«Отсутствие полученной выгоды не исключает состава преступления. Покушение на хищение также наказуемо. Участие в обыске под видом сотрудника полиции — отягчающее обстоятельство. Без алиби и доказательств принуждения или обмана — суд признает его добровольным соучастником. Рекомендация: найти свидетелей, которые подтвердят, что он действовал под влиянием обмана. Либо записать разговор с организаторами, где они признают, что он не знал правды. Без этого — минимальный срок три года.»

Три года.

Артём отложил телефон. В комнате было тихо. Мать спала. Холодильник гудел.

Он снова взял телефон, перечитал всё с начала.

«Без алиби».

«Без доказательств».

«Минимальный срок три года».

Он закрыл чат и уставился в стену.

Потом открыл снова и написал уже не гипотетически, а как есть — коротко, зло, устало:

«Алиби где взять?»

И нейросеть ответила сухо, по делу, как учили:

«Алиби — доказательство того, что человек находился в другом месте во время совершения преступления. Если преступление уже совершено — алиби задним числом не создаётся. Исключение: если в протоколах и документах, подписанных в момент обыска, указана иная роль человека, не связанная с организацией и исполнением. Например, свидетель или понятой. Такие лица редко проверяются в ходе доследственной проверки, если нет прямых улик. Однако давать ложные показания — самостоятельное преступление по статье 307 УК РФ. Рекомендация: не создавать ложное алиби, а сотрудничать со следствием.»

Артём прочитал это трижды.

«Если в протоколах указана иная роль — свидетель или понятой. Такие лица редко проверяются».

Он медленно положил телефон на стол.

И вдруг — резко, со всей силы — ударился головой о столешницу.

Раз.

Кровь брызнула из рассечённой брови, потекла тёплой струйкой по переносице, в угол глаза.

Два.

Громче. Сильнее. Удар отозвался в затылке глухой, пульсирующей болью.

Он не закричал. Не застонал.

Встал, шатаясь, подошёл к углу комнаты, где на полу валялась старая гантеля — ещё от отца, чугунная, пятикилограммовая. Поднял. Размахнулся и бросил себе в грудь.

Удар пришёлся в грудину. Перехватило дыхание. Он согнулся, хватая ртом воздух, и сквозь накатывающую тошноту увидел, как на футболке расплывается тёмное пятно — уже синяк, жёсткий, глубокий.

Скотч.

Он нашёл моток в ящике стола — широкий, серый, строительный. Отмотал длинный кусок, стянул запястья. Потянул. Слишком слабо. Сорвал, разодрав кожу и вырвав пучок волос на руке.

Затянул снова — туго, до онемения пальцев. Потом вторую руку.

Посмотрел на себя в маленькое мутное зеркало над комодом. Кровь из брови заливала половину лица. Глаза были бешеные — чужие, дикие, не свои.

Он вышел из квартиры. Спустился по лестнице, не дожидаясь лифта. На улице уже стемнело.

Отделение полиции было в двух кварталах.

Он зашёл, хлопнув дверью. В дежурке пахло хлоркой и пережаренными котлетами. За стойкой сидел капитан с усатым лицом, пил чай из кружки с надписью «Лучший папа».

— Меня похитили, — сказал Артём.

Капитан поднял глаза. Увидел лицо в крови, безумный взгляд, связанные руки. Кружку поставил.

— Кто? — спросил он коротко, уже нажимая кнопку под столом. Артём сел на стул, не дожидаясь приглашения, и заговорил.

Быстро. Сбивчиво. Сам удивляясь тому, что говорит.

— Я шёл днём по улице. Около двух часов. Мимо гаражей. И тут ко мне подходит парень. Молодой. Лет двадцати пяти. Похож на меня — очень похож. Как брат. Глаза такие же, лицом, ростом. Я удивился, говорю — ты кто?

А он говорит: «Я твой брат. Родной. Хочешь — всё покажу, всё расскажу».

Капитан уже доставал бланк, что-то писал.

— Я ему — не может быть. У меня нет брата. Мать одна меня растила. А он смеётся и говорит: «Мать много чего не рассказывала. Пойдём, сам увидишь».

И повёл меня. Через дворы, за гаражи, в подвал. Я думал — правда, сейчас что-то узнаю. А там уже двое были. По голове — сразу, сзади. Я ничего не помню. Очнулся — связанный, на полу. В какой-то квартире. Не знаю где.

Капитан слушал, не перебивая. Артём видел, как взгляд стал тяжёлым, оценивающим.

— Скотч, — сказал капитан, кивнув на руки. — Сам снял?

— Нет, — Артём тряхнул головой, и капли крови полетели на стол. — Они сами выпустили. Вечером. Зачем — не знаю. Сказали: «Иди отсюда, пока живой».

Он замолчал. Грудь болела при каждом вдохе. Бровь пульсировала.

— Ты их видел? — спросил капитан. — Лица запомнил?

— Того, который братом назвался — запомнил. Он как я. Очень похож. Я его узнаю.

— А имя? Имя тот парень называл?

Артём помолчал. Внутри всё дрожало. Слишком много деталей — поверят, но начнут проверять. Слишком мало — не поверят вовсе.

— Нет, — сказал он. — Не успел. Я только спросил, кто он, а он меня сразу... И всё.

Капитан отложил ручку.

— Сейчас оформляем. Напишешь заявление. По факту — проверка. Вызовем эксперта, зафиксируем побои. Потом — на судмедэкспертизу, снимки, синяки...

Артём кивнул. Глаза его горели.

— Пишите.

Он поставил подпись на бланке. Руки всё ещё были связаны — капитан пришлось разрезать скотч ножницами. Под скотчем кожа вспухла, посинела.

Он вышел из отделения через час. С талоном-уведомлением в кармане. С официальной бумагой, что он — жертва.

Жертва.

А не соучастник.

Он шёл домой, сжимая в кармане эту бумагу, и в голове крутилось одно: они теперь будут проверять. Искать. Допрашивать его мать, соседей, Катю.

И везде он скажет одно и то же.

У меня есть брат-близнец. Я его никогда не видел. А он меня похитил.

Бред. Полный бред.