Виктор Молотов – Проклятый Лекарь. Том 4 (страница 6)

— Коллеги! — он расплылся в улыбке, которая не дошла до глаз. — Рад познакомиться!

Его взгляд быстро скользнул по присутствующим, не задерживаясь ни на ком, и нашёл меня. Он не просто остановился. Он заякорился.

— Вы, должно быть, знаменитый доктор Пирогов? — спросил он, не переставая улыбаться.

Слово «знаменитый» он произнёс с особым, едва уловимым нажимом.

— Наслышан, наслышан, — продолжил он, не дожидаясь моего ответа. — Спаситель графа Ливенталя, победитель главврачей, гроза невинных девушек!

Он знает. Слишком много знает. Эта информация не из больничных сплетен. Она из личного доклада графа.

Бестужев не просто благодарен. Он насторожен. И Рудаков — его инструмент. Скальпель, посланный выяснить, кто я — лекарство или опухоль.

— Просто делаю свою работу, — ответил я нейтрально. Первое правило игры с провокатором: никогда не показывать, что его уколы достигли цели.

— О, не скромничайте! — Рудаков картинно всплеснул руками. — Кстати, коллеги, чтобы не откладывать в долгий ящик, сегодня вечером устраиваю небольшое «проставлялово» — тортик, чаёк, знакомство в неформальной обстановке. В семь часов в столовой. Жду всех!

Классический приём. Снизить бдительность, понаблюдать за неформальным общением, выявить связи и слабые места. Он не знакомится. Он проводит рекогносцировку.

Варвара, подошедшая ко мне и стоявшая теперь рядом, наклонилась ко мне и прошептала:

— Не нравится он мне. Скользкий какой-то.

Она употребила слово «скользкий». Я бы выбрал «ядовитый». Хищник, который улыбается, прежде чем укусить.

Я молча наблюдал, как Рудаков, закончив свою приветственную речь, продолжает буравить меня своим пронзительным взглядом.

В его глазах не было враждебности. Только холодный, аналитический интерес. Интерес исследователя к новому, потенциально опасному виду. Нужно быть с ним аккуратнее.

Загородный гольф-клуб «Серебряные Соколы».

Граф Бестужев медленно примерился к лунке, слегка согнув колени. Его взгляд был холоден и сфокусирован, как у снайпера перед выстрелом. Короткий, выверенный взмах инкрустированной серебром клюшки. Белый мячик, сорвавшись с травы, описал в чистом утреннем воздухе идеальную дугу и мягко приземлился в паре метров от лунки.

— Отличный удар, Алексей Петрович, — одобрительно хмыкнул его партнёр, князь Дмитрий Иванович Хуторецкий, грузный мужчина с пышными усами и живыми, проницательными глазами. — Как всегда, точен и расчётлив.

— В гольфе, как и в политике, Дмитрий Иванович, главное — правильно рассчитать траекторию, — философски заметил Бестужев, передавая клюшку своему помощнику.

Хуторецкий подошёл к своему мячу, прицелился, но его удар получился слишком резким. Мяч ушёл левее цели.

— Чёрт! — выругался князь. — Кстати, о политике. Как продвигается наш план по медицинской сфере?

— Превосходно, — Бестужев невозмутимо наблюдал за игрой партнёра. — После превосходного устранения Морозова клиника «Белый Покров», а вместе с ней и весь элитный сектор здравоохранения полностью под моим контролем.

— Слышал, это было эффектно, — Хуторецкий подошёл к мячу для следующего удара. — Говорят, его взяли с поличным — как мелкого сутенёра в каком-то грязном подвале. Как вам удалось так ловко убрать старого, хитрого пса? Он столько лет сидел на финансовых потоках и казался непотопляемым.

— Благодаря одному весьма неоднозначному человеку, — загадочно улыбнулся Бестужев. — Молодой доктор, который, словно по воле провидения, оказался в нужное время в нужном месте. Он, можно сказать, стал тем скальпелем, который позволил вскрыть этот застарелый гнойник.

— Полезный человек? — Хуторецкий прищурился, оценивая информацию.

— Весьма. Но требует присмотра, — граф сделал лёгкий, точный удар, и его мяч со стуком упал в лунку. — Слишком умён и эффективен для простого врача. Я уже приставил к нему своего человека для наблюдения.

Они перешли к следующей лунке, помощники несли за ними сумки с клюшками.

— Теперь, когда поле зачищено, нужно поделить сферы влияния, — деловито продолжил Хуторецкий. — Вы берёте центр и запад столицы, я — восток и север?

— Разумно. Но есть одна проблема, — Бестужев посмотрел на своего партнёра. — Титовы.

— Да, Титовы не оставят это просто так, — согласился князь. — У них три крупные клиники и очень прочные связи в министерстве. Они воспримут падение Морозова как объявление войны.

— Ничего страшного, — Бестужев спокойно, одним ударом, забил мяч в лунку. — У меня есть план. «Белый Покров» под моим патронажем станет образцовой, показательной клиникой. Это даст мне необходимые рычаги влияния и общественную поддержку.

— Клинику ждут суровые времена, Алексей Петрович. Титовы будут бить по всем фронтам — проверки, скандалы в прессе, переманивание персонала.

— Я всегда готов к бою, Дмитрий, — граф остановился и достал из серебряного портсигара толстую сигару. — Но вы правы — клинику ждут тяжелые времена.

После планёрки, когда ординаторская опустела, ко мне подошёл Костик. Он выглядел как студент, который боится обратиться к строгому профессору.

— Святослав, я понимаю, ты устал и только что пришёл в себя, но можешь помочь? У меня тут пациент со странными симптомами. Ничего не понимаю.

— Всё нормально, я уже полон сил, — заверил я его. Рудаков подождет. — Работа есть работа. Веди.

В палате номер шестнадцать лежал молодой парень лет двадцати пяти. Светлые волосы, россыпь веснушек на носу, широкое, добродушное лицо и ясные, любопытные глаза.

Он не выглядел больным. Он выглядел как человек, которому просто стало интересно, что происходит в больнице.

— О, подкрепление подоспело! — весело воскликнул он, увидев нас. — Меня зовут Шура. А вы тот самый чудо-доктор, про которого Константин мне все уши прожужжал?

— Просто доктор, — поправил я, активируя диагностическое зрение.

Слава — двуликий зверь. С одной стороны, она строит авторитет. С другой — рисует на спине мишень.

Лучше быть известным как блестящий диагност, чем как странствующее чудо! От чудес ничего хорошего ждать не приходится. На них потом только пялятся как на обезьянок в зоопарке.

Я посмотрел на его ауру. И увидел аномалию. Потоки Живы в его теле текли странно — не плавно, как полноводная река, а рывками, как пересыхающий ручей.

И в области височных долей мозга, отвечающих за память, слух и эмоции, периодически возникали крошечные, но яростные завихрения. Не опухоль, которая выглядела бы как тёмное, статичное пятно. Не инфекция, которая горела бы хаотичным пламенем. Это было больше похоже на короткое замыкание. На энергетический эпилептический очаг. Интригующе.

— Расскажите о симптомах, — попросил я, доставая из кармана неврологический молоточек.

— Да ерунда какая-то, — махнул рукой Шура. — Иногда, пару раз в день, я на секунду как будто выпадаю из реальности. Знаете, это сложно объяснить… как будто… как будто ты смотришь фильм, и вдруг на долю секунды пропадает звук. Картинка есть, всё движется, а мир становится абсолютно тихим. А потом всё снова возвращается. И иногда… — он нахмурился, пытаясь подобрать слова. — Иногда бывает странный запах. Как будто кто-то рядом жжёт сахар. И ещё чувство, что я уже был в этой самой ситуации, говорил эти же самые слова. А потом всё проходит.

Он внезапно замолк, обрываясь на полуслове.

Взгляд, до этого ясный и живой, стал стеклянным, расфокусированным. Он смотрел не на нас, а куда-то сквозь нас, сквозь стену, в пустоту.

Его губы начали бессмысленно причмокивать, а правая рука, словно живущая своей собственной жизнью, потянулась к воротнику больничной рубашки и принялась теребить ткань странным, повторяющимся движением.

Аура вспыхнула. Энергетический шторм в височной доле. Вот оно.

— Сложный парциальный припадок, — констатировал я ровным, клиническим тоном. — Костик, готовь диазепам!

Глава 4

Не успел Костик добежать до процедурного стола, как парциальный припадок у пациента перешёл в следующую, куда более уродливую фазу.

Тело Шуры выгнулось дугой в тонической судороге, мышцы напряглись до каменной твёрдости, отчего кровать протестующе скрипнула. Изо рта пошла пена, почти сразу окрасившись алым — пациент прикусил язык.

Костик, увидев это, окончательно рассыпался на части.

— Что делать⁈ — он не просто паниковал, он метался по палате как загнанный зверь, его руки беспомощно взлетали к голове. — Он же умрёт!

Я молча перехватил у него из рук ампулу и шприц. Его пальцы тряслись так, что он скорее проткнул бы себя, чем набрал препарат.

— Держи его руку, — приказал я. Мой голос был единственным островком спокойствия в этом хаосе.

Он вцепился в предплечье Шуры как в спасательный круг. Вена на локтевом сгибе вздулась, как синий шнур под кожей. Игла вошла легко, почти без сопротивления.

Медленное, выверенное давление на поршень. Прозрачная жидкость, несущая спасительное забвение, потекла в кровоток.

Десять секунд. Ничего.

Двадцать… тридцать…

На сорок третьей секунде напряжение, до этого ломавшее его тело, начало спадать. Мышцы, бывшие твёрдыми как дерево, расслабились. Тело перестало выгибаться дугой.

— Пульс сто двадцать, — я проверил сонную артерию. — Дыхание восстанавливается. Зрачки реагируют.

Он обмяк. Глубокий, хриплый сон, следующий за бурей.