Виктор Молотов – Друид. Зимние травы (страница 33)

Друидка развернула листки к свету лампы и прочла. Два названия, написанные корявым почерком Вельского. Под первым названием стояла галочка, второе было обведено дважды.

— Угу, — сказала она.

Затем сложила листки и посмотрела на стол. Там, среди ступок и весов, нашлась маленькая склянка с бурым порошком, заткнутая пробкой и подписанная свежими чернилами.

— Вижу, одолень-траву ты нашла.

— Нашла. У отца в старых запасах. Он собирал её ещё для припарок.

— Значит, ищешь разрыв-цвет.

— Ищу, — ответила Лиза. — И не могу найти. В наших лесах он не растёт, я весь травник перерыла. Ни в одном не написано, где искать.

— Потому что в травниках его и нет. Разрыв-цвет сушёным не лежит, к зиме от него труха остаётся. Ты три дня искала пыль.

Лиза промолчала, но явно уже подсчитала, сколько дней потеряла на пустые полки.

— Тебе он поручил искать. Мне поручать не надо, я и так найду, — сообщила Ярина ледяным тоном.

— Ты пришла, чтобы сказать мне это?

— Я пришла посмотреть, как далеко ты дошла. Дошла ты до нижней полки.

Ярина повернулась к выходу, потом остановилась и протянула Лизе один листок из двух, с галочкой.

— Этот оставь себе, он твой. А разрыв-цвет я сама принесу Дубровскому.

— Зачем? — спросила Лиза.

Друидка невесело усмехнулась и ответила, обернувшись через плечо, чтобы Лиза видела её лицо целиком.

— Потому что наша с тобой война ещё продолжается. Или ты решила, что я шутила?

— Он выбрал меня. Ты сама слышала.

— Слышала. И браслет твой слышу, вот прямо сейчас.

Под манжетой у Лизы тонко зазвенело серебро, и она накрыла запястье ладонью, хотя звон от этого не стих. Ярина слышала этот браслет из любого угла дома, и сейчас он пел громче обычного оттого, что Лиза думала о нём.

— Симпатии мало, лекарка, — продолжила Ярина. — Если хочешь быть ему по-настоящему нужной, ты должна быть ещё и полезной. Не так, как лекарь, которого при нужде заменят хоть Варварой. Иначе…

— Иначе что?

— Иначе ты останешься девушкой, которой он подарил браслет и не защёлкнул второй. Хорошей девушкой. Он таких лишь жалеет.

Лиза не ответила, только сняла ладонь с запястья и опустила обе руки вдоль фартука, и пальцы у неё сжались в кулаки, но лицо при этом осталось ровным, лекарским. Выучка у Лизы была хорошая, и Ярина отдала ей должное молча.

Затем вышла, не дожидаясь ответа, и закрыла за собой дверь плотно, до щелчка.

В коридоре она остановилась у окна и выдохнула, и стекло перед ней запотело. За стеклом метель уже съела аллею до половины, и фонарь у ворот горел размытым пятном.

А потом по лицу расплылась улыбка, и Ярина не стала её прятать, видеть её здесь было некому.

Ход вышел удачный, и цену за него она знала заранее. Разрыв-цвет ей было где взять. Место это она обходила стороной, и прогулка туда обойдётся дорого. Лизе об этой цене знать не полагалось вовсе. Дубровскому она скажет тогда, когда цветок уже будет лежать у него на столе, и ни минутой раньше, чтобы он не успел запретить.

Как минимум, уверенность лекарки она сегодня пошатнула.

Крыса на плече щёлкнула пружиной, и хозяйка щёлкнула её по носу в ответ.

— Молчи, — сказала она. — Я и сама знаю, что подло. Но в войне выживает сильнейший.

Метель за окном не унималась, и шуба на плечах шевельнулась, готовясь к дороге. Путь предстоял неблизкий, и выходить надо было сегодня, пока Дубровский был занят очередным артефактом и не считал, кто входит в дом и кто из него выходит.

— Всеволод, я никак не пойму, что это такое, — произнёс Виктор у меня за спиной.

— Если бы я мог это объяснить, то уже бы сделал это, — ответил я, поднимаясь с колен и отряхивая руки от мёрзлой земли.

На пятачке, расчищенном от снега до самой земли, лежала установка. Металла в ней стало больше, чем дерева, потому что Борис Владимирович переделывал её по-своему, а он сплавам доверял больше. Об этой работе мы с ним договорились отдельно, сверх уговора про тело для Вельского, и цену за неё он назвал такую, что мы ещё час торговались.

Работа вышла непростая, три дня мы перестраивали одну из установок Тенелиста, ту самую, из почерневших жил и костяных пластин, что тянут жизнь из всего, что рядом. Я-то был уверен, что осенью мы нашли их все, и оставался уверен до тех пор, когда Ярослав с Тишью доложили, что его видели снова.

Я проверил каждое место, где он появлялся, и в третьем нашёл ещё один тайник, свежий, прикрытый дёрном на скорую руку. Установку из него забрал в ту же ночь.

Переделывали мы её вдвоём, и я помогал чем мог — хоть инструменты подавал. И под утро третьего дня, когда он замкнул последний контур, у меня дрожали руки, и не от холода. Спали мы за это время часа четыре на двоих.

И вот я стоял здесь, на краю аномалии, и закапывал эту установку обратно в её же яму, проверяя, чтобы ничто в ней не выдавало ловушку.

— Виктор, землю, — велел я. — Ровно так, как было. Ни горкой, ни ямой.

Он шагнул к краю пятачка и присел на корточки, положив ладонь на мёрзлый грунт. Земля под установкой вздохнула, шевельнулась и пошла вверх по бокам ямы, обнимая металл со всех сторон, и легла сверху плотным слоем, без единого комка. Виктор уже умел делать это тихо.

Я опустился на колено рядом с ним и потянулся в землю, к корням, что спали под снегом, и попросил их проснуться ненадолго. Просить зимой тяжело, лес спит, и каждый корень отзывается с задержкой, нехотя, и просыпается ровно настолько, насколько попросишь, ни на волос больше.

Три корня пошли к яме с трёх сторон, сплелись над металлом и легли поверх земли, а сверху я вытянул из-под снега прошлогоднюю траву и уложил её примятой и бурой, по-зимнему. Потом позволил ближним веткам стряхнуть на это место то, что на них лежало, и пятачок исчез.

Охотник поднялся и осмотрел результат с трёх шагов.

— Вот теперь как было, — признал он. — А как узнать, что сработало? Сидеть здесь и ждать?

— Духи подскажут. Они мелкие, их не видно, но здесь их полно. Как только произойдёт то, что нужно, я об этом узнаю.

— Разве духи на зиму не засыпают?

— Засыпают. Да не все.

Я отряхнул колено и указал ему на ель поодаль, на нижние лапы, где белые шапки лежали комками и время от времени вздрагивали без всякого ветра.

— Некоторые, наоборот, просыпаются. Зовут их зазимками. Летом они спят, зимой ходят по насту и живут тем, что осталось от тёплой поры. Потому лес никогда не остаётся совсем без глаз: кто-то всегда бодрствует.

— И они тебе доложат?

— Они мне покажут через своих же. Словами они не умеют.

Снег на еловой лапе вздрогнул сильнее, съехал и осыпался, и на голой ветке на миг остался след, будто по ней прошли маленькие босые ноги, а потом след затянуло инеем. Виктор проследил за этим, не двигаясь, и рука его сама потянулась к ружью.

— Не трогай, — указал я. — Это и есть свои.

— Свои, — повторил он. — У тебя, Всеволод, свои такие, что при них спать страшно.

— При них спать безопаснее всего. Они первыми узнают, если кто чужой пойдёт по насту.

Он помолчал, глядя на ель, и я видел, что он не поверил и поверит только тогда, когда увидит сам.

— А если он не явится? — спросил он наконец. — Всё, старания напрасны? Три дня твоих без сна, артефактор, яма?

— Получается, что да.

— И ты спокоен. Почему же?

— Потому что он точно явится. И эти три бессонных ночи дали мне шанс наконец с ним покончить — и на моих условиях.

— Отчего же такая уверенность?

— Оттого, что долгие месяцы он от бывшего логова далеко не отходит. Прячется где-то в аномалии, и всё это время его никто не видел ни в губернии, ни в уезде, ни в одном имении. Он не уехал. А он бы бежал, если б мог.

— Почему не может?

— Потому что здесь ещё осталось то, что питает его энергией жизни. Он выпил бы лес, а лес я у него отобрал. Он выпил накопители, а накопители я вырыл. Оставался этот один, последний. Другой еды у него здесь нет.