Виктор Молотов – Друид. Зимние травы (страница 10)

— Вижу, — сказал коллекционер. — Вас, господа, связывает многое. Я в таких вещах ошибаюсь редко, и стесняться тут нечего. Интересно другое: как же вы дорогу расчищать станете, если не огнём и не погодой?

Виктор отвечать не стал и повернулся к дороге, ведущей от ворот, и присел на корточки, положив ладонь на снег.

Земля под белым покрывалом вздохнула, и я почувствовал это раньше, чем увидел: полотно дороги поднялось посередине узким клином, снег на нём разошёлся в обе стороны, сполз в кюветы и лёг там валами. Потом клин опустился, земля выровнялась, и от ворот до поворота лежала дорога, чистая и ровная.

— Замечательно! — Нефёдов не сдержал улыбки и захлопал в ладоши. — Виктор, голубчик, и сил ваших до самого Владимира хватит?

— До Владимира нет, — Виктор поднялся и отряхнул колени. — Но в бурю и в непогоду проход я вам обеспечу. А по хорошей дороге и лошади сами дойдут.

Он отправился к передней повозке, а Нефёдов подошёл ко мне вплотную и сказал тихо, чтобы слышал я один:

— С таким одарённым, барон, мы, может, не за семь дней управимся, а за четыре. Я ведь на снегопады рассчитывал.

Мой расчёт был куда менее радужным, и о нём я промолчал. Четыре дня туда означали столько же обратно, и с тем, кого мы повезём, обратную дорогу придётся считать часами.

Люди Нефёдова прибыли ещё до рассвета. Среди них был кучер Прошка, а с ним — окованный сундук, который мои егеря несли вдвоём и ставили на землю с большой осторожностью. Сундук сейчас грузили в заднюю повозку под присмотром хозяина, и Прошка стоял рядом с кнутом за поясом и не подпускал никого к замку.

На крыльцо вышла Варвара, и по её походке я понял, что сборы окончены. В тёплой шубе, с корзинкой в руке, в которой стояли переложенные соломой склянки, она кивнула мне и без лишних слов пошла к повозке. За ней вышла Лиза и остановилась на верхней ступени.

Я поднялся к ней, и снег под сапогами скрипнул.

— Лучше бы я поехала, — сказала она.

— Ты знаешь, что нужна здесь. Если паразит проснётся снова, кроме тебя никто не справится. Только у тебя хватит сил.

Я опустил взгляд чуть ниже, и сквозь ткань платья, у самой груди, увидел искры её силы. Она и сама понимала, что так надо, и говорила это только затем, чтобы я услышал.

— Справлюсь, — сказала она. — В этом можешь не сомневаться.

— Не сомневаюсь. А когда вернусь, будет у меня для тебя ещё один сюрприз.

— Неужто медальон так быстро нашёлся? — она даже опешила.

— Нет. Но это понравится тебе не меньше.

Лиза широко улыбнулась и не стала расспрашивать.

Перед тем как сесть в повозку, я поднял глаза к окну кабинета — за ним парил Валерьян. Он поднял руку, и я кивнул ему в ответ. Пушок оставался на попечении деда и Лизы.

Мы разошлись по повозкам, и лошади переступили в упряжи. Виктор с Варварой сели ко мне в переднюю. Грач залез во вторую повозку и устроился так, чтобы видеть дорогу назад. Прошка щёлкнул кнутом, наша повозка тронулась первой, следом вторая и третья. Лиза стояла на крыльце и не уходила, пока мы не скрылись за поворотом. Я смотрел на неё в маленькое заднее окошко до последнего.

Дни в пути были скучными, и вставать приходилось затемно.

Я взял с собой пару книг из домашней библиотеки и читал их в дороге при световом кристалле, который Варвара повесила над сиденьем. Кристалл давал ровный свет без тепла, и стало ясно, что со свечкой я бы столько не высидел. Хорошо всё-таки, что в этом мире есть магия.

Со мной ехали Виктор и Варвара, и на троих места в повозке хватало с запасом. Она читала свой травник, шевеля губами, и время от времени записывала что-то в тетрадь; Виктор спал или смотрел в окно. Грач ехал во второй повозке охранником, на каждой остановке выходил раньше всех и обходил повозки кругом, прежде чем позволить остальным спускаться. Именно в этой повозке оставалось достаточно места для перевозки больного.

Третью занимал Нефёдов со своими людьми, и оттуда на стоянках пахло табаком и жареным.

Так мы и пробирались по дорогам, от одного постоялого двора до следующего. Маршрут стелился хорошо: снег, выпавший под утро, за день слёживался, и Виктору пришлось поработать только раз, когда на переезде через овраг мы нашли сугроб выше повозки. Он вышел и положил ладонь на снег, и через минуту мы ехали дальше.

— Жаль, что поезда сюда не ходят, — пожаловался он на второй день, разминая шею. — Вот так вроде думаешь, что мир быстро развивается. За ночь из одного города в другой, только глаза сомкни. А потом жизнь напоминает о себе, и ты снова трясёшься в повозке.

— Хотя бы не в седле.

— Это да, — усмехнулся он. — Это я как человек, который в седле ноги стёр, подтверждаю.

— Скоро железными дорогами покроется вся страна, — сказал я. — Уверен в этом.

— Скоро, не скоро. Для этого надо, чтобы государь на это средства выделил. А чтобы выделил, надо, чтобы войны кончились. Читал я в газетах, что со стороны османов опять неспокойно.

— Аномалии всё равно опаснее, — ответил я совершенно серьёзно.

Виктор помолчал и понимающе кивнул. Войну выиграть можно, у неё есть конец, и его можно приблизить деньгами и людьми. А аномалия у границы моих земель присутствует столько, сколько живут Дубровские, и никто из них её не победил. Её только стерегут и передают по наследству.

На первом постоялом дворе, когда мы уже расходились по комнатам, Варвара задержала Прошку в сенях. Он прятал правую руку в рукав, и она заметила это раньше меня.

— Покажи, — сказала она.

Прошка вытянул руку и показал. Пальцы были белыми до самых суставов, и ногти на двух уже потемнели. Кнут он держал левой, и я вспомнил, что правую он прятал с самого утра.

— Обморозил, — сказала Варвара. — Второй день молчишь?

— Третий, барыня.

— Я не барыня.

Она усадила его на лавку, велела опустить руку в холодную воду и держать, пока не заломит. Потом достала из корзинки мазь и заставила его смотреть, как мажет, чтобы утром сделал сам. Прошка сидел, стиснув зубы, и ни разу не охнул. Нефёдов, проходя мимо, заглянул в сени, посмотрел на пальцы своего человека и молча ушёл. Наутро Прошка правил уже в рукавицах на меху, которых прежде у него не было.

Часа в три по полудню третьего дня мы остановились в деревне соседней губернии. Темнело рано, и Нефёдов, высунувшись из своей повозки, объявил, что дальше до ночи жилья не будет. Ночевать же в поле, добавил он, не станет даже за большие деньги.

Деревня стояла в стороне от тракта, домов в двадцать, и с дороги её было почти не видно за снегом. Грач спрыгнул с козел первым и прошёл вдоль улицы шагов на тридцать, глядя под ноги.

— Следов нет, Всеволод Сергеевич, — сказал он, вернувшись, и это были первые его слова за день. — Снег с ночи. Ни санных, ни пеших. А дым идёт из каждой трубы.

— Сидят по домам, — пожал плечами Нефёдов. — Зима, что им по улице ходить?

Грач промолчал и повернулся ко мне, и я не нашёл, что ему возразить.

Нефёдов ушёл договариваться о крове и вернулся быстро, довольный, и повёл нас к дому, который выделялся среди прочих: пятистенок с высоким крыльцом, с резными наличниками и с двумя трубами, из которых шёл дым.

— Староста, — сказал Нефёдов. — Принимает с радостью и денег не берёт. Говорит, гости у них редко, всем рады.

Виктор остановился у ворот и втянул носом воздух.

— Не нравится мне, как здесь пахнет, — проговорил он тихо.

Я прислушался к своему чутью, оно промолчало. Ни тёмного, ни больного здесь не чувствовал. Обычная деревня под снегом, дым и мороз.

Староста оказался большим мужчиной с бородой, в чистой рубахе, встретил нас в сенях поклоном. Жена его хлопотала у печи, и две дочери, лет по шестнадцати, накрывали стол, не поднимая глаз. Было накрыто на всех, но такого я не видел даже у себя на праздники: утка, зажаренная целиком, и кролик в горшочке. Кабанина ломтями лежала отдельно на доске, и рядом с ней стояли кувшины с квасом.

— Охотой промышляете? — Нефёдов сел первым и оглядел стол с уважением.

— Места здесь дикие, барин, — ответил староста, усаживаясь напротив. — Зверь людей не шибко боится. Вот и пропитание на зиму без всякой городской работы. Что добыл, то и твоё.

— Завидую, — Нефёдов взял мясную ножку. — В губернии за такого кабана попросят как за корову.

Он ел с удовольствием и нахваливал, и его люди ели, не поднимая головы. Виктор взял пирог, отломил и положил обратно. Варвара сидела рядом со мной и не взяла ничего.

Я по её рукам заметил, что она насторожилась. Лицо у неё оставалось прежним, спокойным и чуть сонным. Руки же она сложила на коленях и держала неподвижно ладонями вверх — так она слушала больных.

— Что ж вы не едите, барин? — спросил староста. — Для вас старались.

— Не голоден, — ответил я. — Живот в дороге прихватило. Как бы хуже не стало, если наемся.

Староста посетовал на дорогу и на то, что городским людям в пути всегда тяжело, но настаивать не стал.

На всё это у них было не больше получаса, а знать о нас они не могли. Тракт проходил стороной, деревню мы могли и проехать, и проехали бы, если б не Нефёдов. Такой стол не накрывают за полчаса — его готовят заранее, зная, что придут гости.

— До Владимира далеко ещё? — спросил я старосту.

— Далеко, барин. Дня три, ежели дорога. А она нынче худая. Оставались бы вы до оттепели: места у нас много, стол не оскудеет.

— До оттепели?

— А куда вам спешить? — сказал он просто и тепло улыбнулся.