Виктор Молотов – Друид. Том 5. Дикие Чащи (страница 15)

Виктор отнял руку от земли. Поток иссяк не сразу – ещё дотёк остаток – и смолк. Я открыл глаза и поднял оберег с травы. Он был полностью готов.

– Готово, – сказал я и протянул оберег старику. – Носите на груди, под сорочкой, у самого сердца. Корень будет питать вас сам, понемногу, и землёй, и жизнью. Этого должно хватить на три дня.

Северский взял оберег дрожащими пальцами и поднёс к глазам. Лицо старика начало меняться. Серая бледность отступала, в щёки возвращалась краска, и спина, что весь день горбилась над одеялом, понемногу распрямилась.

– Я её чувствую, – прошептал он. – Сила возвращается. Получилось, Всеволод Сергеевич. У вас получилось… – он повесил оберег на шнур, спрятал под сорочку, прижал ладонью к груди. – Я перед вами в долгу, барон. Не за корешок. За то, что не дали при всех опозориться. Без оберега я точно на суде свалюсь. Хотя вы имели полное право не помогать мне. Учитывая, как я с вами поступил ранее…

– Сочтёмся, – ответил я и поднялся, отряхивая колени от прилипшей полыни. – Виктор, помоги отцу встать. Расходимся. Нам всем надо отдохнуть. Завтра будет очень непростой день.

Да… Время, наконец, пришло. На завтрашнем собрании решится не только моя судьба, но и судьбы многих людей. Я бы даже сказал, что от исхода суда зависит будущее всей Саратовской губернии.

***

К утру Северский держался на ногах сам, без палки и без чужого плеча.

Мы выехали в Волгин рано. Ещё даже светать не начало. На улице было темно и прохладно.

Я, Северский, Виктор и Слава. Охотники шли при нас как охрана, хоть на собрание их и не пустят. Но пусть лучше с нами будут те, кто сможет прикрыть спину, если вдруг что-то пойдёт не по плану.

Всю дорогу старик молчал, глядел на окружающий нас лес и время от времени поглаживал оберег на груди.

Вскоре мы добрались до Волгина. Уездный суд стоял на центральной площади. Он находился в огромном трёхэтажном здании с колоннами и широкой лестницей. Сегодня здесь будут судить не по обычному укладу, не воров и не должников.

Насколько я знаю, с дворянами в этом мире закон обходится иначе. Меня не может судить тот же человек, что разбирается с обычными гражданами.

Астахов кратко рассказал мне, как работает эта система, но подробности мне предстоит узнать уже в процессе разбирательств.

– Дальше нам нельзя, – сказал Слава, остановившись у нижней ступени. – Мы тут постоим, у входа. Если надо чего, кричите, мигом прибежим.

Мы с Сергеем Викентьевичем прошли внутрь. Шёл старик относительно бодро. Учитывая, что ещё пару дней назад его от трупа было сложно отличить, можно сказать, будто он и вовсе полностью выздоровел.

Оказавшись в фойе, я завертел головой, высматривая Астахова. Юриста нигде не было, хотя суд уже скоро должен начаться. Зато у колонны обнаружились двое, кого я предпочёл бы не видеть вовсе.

Барон Пётр Алексеевич Чернов стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня с таким отвратительным прищуром, будто я действительно в чём-то виноват перед ним. Хотя мы оба знаем, что все эти обвинения – клевета.

Рядом с ним был Георгий Николаевич Озёров. Граф покручивал на пальце тяжёлый перстень. Завидев меня, оба тут же двинулись навстречу. Будто только и ждали моего появления.

– Барон Дубровский, – протянул Озёров. – Какая встреча. А я уж думал, вы не доедете. Дороги нынче опасные, сами знаете. Всякое случается с теми, кто едет один по нашим-то местам. То мост подгниёт, то лихие люди попадутся.

– Несомненно опасные. Особенно благодаря моим “добрым” соседям, – сухо усмехнулся я. – Благодарю за беспокойство о моём здоровье, граф. Не ждал от вас такой заботы. Прямо-таки растрогали.

Чернов усмехнулся, но усмешка вышла кривая.

– Не обольщайтесь, – добавил Чернов. – Полагаю, граф просто изъявил любопытство. Нам обоим интересно, с чем вы сюда явились. С пустыми руками или всё же надумали признать вину. Дело против вас тяжёлое, иной бы на вашем месте уже в ногах валялся.

– Дело тяжёлое, – закивал я. – Спору нет. Только тяжёлое оно для того, кто его затеял.

– Дерзко, – заметил Озёров. Резко перестал крутить свой перстень. – Очень дерзко для мальчишки, который и года на своей родовой земле не прожил. Иные за такую дерзость головой платили.

– А вы насчёт моей земли не беспокойтесь, – ответил я. – Вы всё гадаете, достанется ли она вам… Но я бы на вашем месте не стал надеяться, что суд закончится для вас добром, Георгий Николаевич. Ну… Не будем гадать! День длинный, всё ещё впереди.

Озёров открыл рот, лицо его дёрнулось, но сказать он ничего не успел.

– Господа, – раздался со стороны знакомый голос. – Я бы попросил отложить любезности до начала заседания. Барон, я вас уже обыскался!

Астахов поднимался по ступеням, прижимая к боку потёртую кожаную папку. Выглядел он так, будто не спал с тех пор, как мы с ним в последний раз разминулись. Но при этом старался выглядеть бодрым и нервно подёргивался, словно выпил чуть ли не смертельную дозу кофе.

Чернов и Озёров переглянулись и молча отступили. Отошли к колоннам, но взглядов с меня не сводили.

– Аркадий Аристархович, – я приветственно кивнул юристу и с облегчением выдохнул. – Я уж было решил, что вы передумали и оставили меня одного среди волков.

– Такое в мои привычки не входит! Если и опаздываю, Всеволод Сергеевич, то исключительно по делу, – мы обменялись рукопожатиями. – У меня для вас есть хорошая весть и дурная. С чего начать прикажете?

– С хорошей, разумеется. Дурноты нам сегодня и на суде хватит.

– Резонно. В общем, я просчитал дело со всех сторон, всю ночь над ним просидел. Бумаги ваши в порядке, я их трижды перебрал. Показания свидетелей уточнил. Всё, что мы с вами планировали, готово! Я бы сказал, что вероятность нашей с вами победы – шестьдесят пять из ста, – он понизил голос. – Поверьте, по нашему ремеслу это много, барон. С такими картами садятся играть смело и встают с прибылью.

– Рад слышать. Хоть и не скажу, что такой процент меня устраивает, – заключил я. – А что за дурная весть, которую вы упомянули?

Астахов помолчал, поправил папку под мышкой, оглянулся на колонны, где маячили Чернов с Озёровым.

– Предчувствие у меня скверное, барон. Тяжко я себя ощущаю с самого утра. С тех пор как из дому вышел, дурнота подкатывает. Будто мы чего-то не знаем, а враги про нас знают всё. Словно… Знаете, в карточных играх бывает двойной козырь…

– Да что ж вы сегодня всё про азартные игры да про вероятности твердите! – я с трудом сдержал улыбку. – Господин Астахов, вы меня удивляете. Сначала вы собираете факты, изучаете законы, а затем заявляете, что у вас дурное предчувствие. С каких это пор юрист верит приметам?

– А вы не смейтесь, – сказал он серьёзно. – Бумаги говорят, что я должен знать. А предчувствие говорит о том, чего я знать не могу. Нутро меня ещё ни разу не подвело, понимаете? Бумаги подводили, а нутро нет! Так что будьте внимательны, барон. Особенно если почуете, что мы побеждаем. Враги тоже хорошо подготовились.

– Учту, не беспокойтесь, – кивнул я.

– Идёмте. Сейчас уже начнётся заседание.

Я подставил Северскому локоть, и мы вошли в зал.

Вдоль стен помещения тянулись несколько ярусов со скамьями. Почти все уже были заняты дворянами.

Вроде ничего необычного. Но всё же я ощущал лёгкий дискомфорт. В лесу находиться гораздо приятнее. Атмосфера здесь давящая. Вокруг меня собралась знать, привыкшая решать чужие судьбы.

Я провёл взглядом по рядам и нашёл своего сюзерена. Граф Бойков сидел во втором ряду слева. Он смотрел на меня, и во взгляде не было ни тепла, ни поддержки, на какую я всё же рассчитывал. Он отвёл глаза первым, раньше меня.

– Видали? – шепнул я Астахову, наклонившись. – Граф Бойков не больно-то горит желанием нас поддерживать.

– Видал, – отозвался поверенный, не поворачивая головы. – Это, барон, как раз и стоит отнести к моему дурному предчувствию. Возможно, Бойкову что-то напели на ухо. И, судя по его лицу, он тому поверил. А если сюзерен в ответчика не верит, дело уже наполовину играет против нас. Помните об этом.

“Чудесные” новости – иначе и не скажешь.

Мы расположились на свободной скамье. Северский опустился рядом. Чувствовал он себя неплохо. Оберег отлично держал его на плаву.

Наконец, в глубине зала отворилась боковая дверь, и говор дворян стих сам собой.

В зал вошёл человек в чёрной мантии с серебряным шитьём по вороту. Высокий, костлявый, с длинным бледным лицом. За ним слуга нёс тяжёлый посох с навершием в виде раскрытой ладони, на которой лежали маленькие серебряные весы. Мужчина неспешно поднялся на возвышение.

И в этот момент его слуга ударил посохом о пол и прокричал:

– Блюститель Уложения, его милость Владимир Максимович Стужев.

Скамьи зашуршали, заскрипели. Все, кто находился в зале, сразу же встали, приветствуя блюстителя – судью для дворянского сословия. Даже графы поднялись, и Озёров в том числе.

Я наклонился к Астахову.

– Блюститель Уложения? – шепнул я. – Что ещё за чин такой? Это вы про него мне в прошлый раз рассказывали?

– Высший третейский судья по тяжбам знати, – прошептал он. – Над дворянами в таких делах один он и есть. Что Владимир Максимович скажет, то и является словом закона. И обжаловать некому. Его не назначают сверху, его выбирают сами рода. Всем собранием. И то лишь раз в семь лет. Подкупить его нельзя – сразу вас предупрежу. Бесполезное и опасное занятие. Равно как и запугивать его. За всё то время, что я себя помню, не могу сказать, чтобы Стужев хоть раз осудил кого-то неправомерно. Но… Он всегда на стороне бумаг. Если доказательства наши окажутся слабее, чем у Озёрова… Сами понимаете. На предчувствие он полагаться не станет.