Виктор Михайлович Мишин – Солдат (страница 47)
– А ведь это ты, засранец, «лаптежника» сбил! – через день лежания в санбате, мы уже не знали о чем поговорить, вот капитан и вернулся к старому разговору.
– С чего ты взял? – делаю удивленные глаза, хотя в полутьме землянки ни фига толком не видать.
– Почему соврал? – капитан спрашивает спокойно, но мне от его спокойствия не легче.
– Саш, на фига ворошить? Кто старое помянет, тому глаз вон.
– А кто забудет, тому оба! – продолжает поговорку ротный. – Конечно, я ничего не буду менять, просто не хочу, чтобы лучшего бойца моей роты обвинили во вранье!
– Я и говорю, к чему все это? – невозмутимо ответил я, стоя на своем.
– Просто понять хочу, кто ты, что такого у тебя было в жизни, что ты не хочешь вспоминать. – Оба-на, еще один Нечаев.
– Почему не хочу? Просто не вспоминается, да и все.
– Зря ты, а комдив ведь тоже понял, что ты врешь, но виду не подал. – Вот блин, а это хреново, веры мне не будет теперь.
– Андрей Ильич мужик мировой, не надо было врать, он ведь со всей душой к тебе.
– Ротный, ну что ты привязался, а? Не хочу я такой славы, не хо-чу. Карму испорчу, а я еще пожить хочу.
– Не понял? – явно впал в ступор командир.
– А чего непонятного? Где сейчас этот парень, что самолет сбил?
– Суеверие все это, при чем здесь награда и смерть?
– А я вот думаю, что это именно судьба. Взлетел немного и – хрясь об землю, чтобы не зазнавался.
– Так ты не зазнавайся, будь человеком, мало ли награжденных.
– Товарищ капитан, давайте забудем этот разговор, пожалуйста. Очень вас прошу…
– Я тебе за учтенных все равно орден выбью…
– А я тебе зуб выбью, если не прекратишь, не посмотрю, что ты командир! – подковырнул я ротного, но тут же сообразил, что я не в той жизни, тут так не говорят с командирами, даже если вы с ним в приятелях.
– Чего-чего? – с пол-оборота завелся капитан. – А ну-ка, выйдем на улочку. – А ведь он, блин, всерьез говорит, что же, пойдем.
– Как прикажете, товарищ капитан! – фыркнул я и вышел первым.
Смешно, наверное, было со стороны смотреть, как два раненых бойца, пусть и один из них капитан, а второй сержант, стоят напротив друг друга, готовые к мордобою. У одного левая рука подвязана на косынке, у другого правая, и оба при этом хромают. Капитан все же стартанул. Попытавшись ударить меня левой рукой, он не успел сообразить, что я не буду стоять и ждать удара. Просто сделав шаг назад, я дал возможность ротному промахнуться, а когда рука пролетела, просто подтолкнул его легонько, тот и упал.
– Это что тут такое происходит? Неуставные отношения?! – воскликнул рядом кто-то с чудовищно сильным голосом. Я обернулся, перед нами стоял капитан госбезопасности и злобно так смотрел.
– Ничего, товарищ капитан госбезопасности, отрабатываем рукопашный бой, находясь на лечении, чтобы форму поддерживать! – быстро сообразив, ответил ротный, а молодец он, хоть и зануда.
– Ясно, немцы не смогли с вами справиться, так вы сами тут друг друга мутузите? – гэбэшник посмотрел вроде сердито, но как-то ненатурально. Я подал здоровую руку капитану и помог подняться.
– Товарищи Смолин и Иванов, прошу следовать за мной, – представитель «кровавой гэбни» развернулся на каблуках и пошел куда-то в сторону санбата. Мы с капитаном, переглянувшись, побрели следом.
– Чего мы такого натворили? – шепнул я ротному.
– А я знаю? Вместе ведь тут валялись, хрен их знает, что там произошло еще, – так же шепотом ответил командир.
А конвоировали нас, ну, сопровождали, в штадив. Заставив войти, капитан вышел на воздух. Подслеповато щурясь, с улицы в блиндаже ни фига не видно, я пытался разглядеть того, к кому нас доставили. Раз кэп не представляется до сих пор, значит, тоже не видит ничего.
– Я же говорил, проветрите хоть немного, вон подчиненные входят, а командарма разглядеть не могут, – прозвучал громкий, звонкий голос человека, привыкшего командовать. Через секунду глаза чуть-чуть привыкли, и в клубах папиросного дыма я разглядел того, кто к нам обращался. Вытянувшись в струну, боялся дышать.
– Здравия желаем, товарищ командарм, – рявкнул наконец ротный, очнулся, видимо.
– И вы давайте поправляйтесь, – усмехнулся Василий Иванович Чуйков. Да, это был легендарный командующий шестьдесят второй армией, генерал-лейтенант Чуйков, отстоявший в той истории Сталинград и взявший Берлин. Это только самые громкие победы этого полководца. Ну надо же, вот только за этим стоило попадать в прошлое, чтобы встретиться с таким количеством известных людей. На фото он как-то официально выглядел, а тут вполне себе живой, веселый, мужик средних лет, полный сил и энергии. Обалдеть, я стою перед Чуйковым, я! Вы понимаете смысл этого события? Это уже изменение истории хрен его знает насколько. Придя в себя, услышал, что командующий о чем-то говорит с капитаном, тот робко отвечает. Я попытался рассмотреть тех, кто еще присутствовал в штабе. И когда посмотрел левее Василия Ивановича, то, наверное, в лице поменялся. «Кукурузник», твою дивизию, а тебя-то сюда как занесло? Чуть было не воскликнул я. Хрущёв сидел важный, отсвечивал лысиной в свете лампы.
– Так это и есть наш отважный душегуб? – донеслось до меня. Чего это меня так окрестили?
– Товарищ командующий, сержант Иванов…
– Ну, спасибо, парень, за службу верную Родине нашей, – проговорил Чуйков, а я, покраснев, дар речи потерял. – Ну, не тушуйся, на фрицев с голыми руками идешь, а перед отцами командирами спасовал?
– Виноват, товарищ командующий армией, рад стараться! – почему-то вылетело у меня.
– О как, рад стараться он, – фыркнул вдруг из-за стола «кукурузник», чем еще больше убедил меня в моем желании его грохнуть.
– Да ладно тебе, Никита Сергеич, парень, наверное, впервые видит старших командиров, вот и растерялся немного, так? – подмигнул мне Чуйков.
– Так, – выдохнул я и опустил глаза.
– Вы же знаете, мне уезжать пора, меня Еременко ждет, – засуетился Хрущ, но не побежал, решил все-таки задержаться.
– Так поезжайте, Никита Сергеевич, мы закончим и без вас. Ну-ка, начштаба, давай сюда награды, – пробасил Василий Иванович, обращаясь к мужичку лет пятидесяти, также сидящему за столом.
Начштаба шестьдесят второй армии встал, подхватил что-то со стола и подошел к Чуйкову. Я разглядел в руках у командарма две коробочки.
– Капитан Смолин, за храбрость, умелое командование… – Я хлопал глазами и понимал, что вот от такого награждения я почему-то отказываться не хочу. В отличие от ситуации с самолетом, сейчас я действительно чувствовал, что заслужил награду, и был очень удивлен, что командарм в такой ситуации нашел время наградить каких-то бойцов, пусть и являющихся капитаном и сержантом. Василий Иванович закрепил на гимнастерке успевшего расстегнуть ватник капитана орден Красной Звезды, пожал руку и, взяв вторую коробочку, повернулся ко мне. Честно говоря, я обалдел, никогда бы не подумал, что сержанту командующий армией будет сам награду вешать, всегда считал, что рядовым и младшему комсоставу просто в руки вручают и хватит с него. Но Чуйков меня «сразил» наповал, когда, чуть наклонившись вперед, шепнул:
– Ватник-то расстегни, сержант! – Я мгновенно расстегнул свою телогрейку, едва не оторвав пуговицы, и подставил… блин, у меня же гимнастерка в тряпку превратилась, а новую не дали, поэтому взору командующего предстала моя грудь в белой нательной рубахе. Командующий усмехнулся.
– Это что за форма одежды такая? Новая? – рассмеялись все присутствующие.
– Виноват, товарищ командующий, одежда пришла в негодность, а новую не выдавали еще.
– Товарищ командующий, на днях бойцы получат зимние вещи, выдадим и то, чего не хватает, – быстро проговорил вскочивший начштаба тринадцатой дивизии, этого я раньше видел, поэтому не удивился, увидев его тут.
– Ясно, а что же, сержант, как же ты умудрился в негодность форму привести, – задержал на полпути руки с наградой Чуйков. Я замешкался, не зная, что отвечать.
– Разрешите, товарищ командарм? – спросил ротный.
– Говори, – кивнул Василий Иванович.
– В рукопашной сильно пострадала верхняя одежда, ватники заштопали, а гимнастерки у бойцов все были заляпаны кровью и рваные сверху донизу, у меня просто была запасная, вот я и надел, а так формы действительно новой не дают.
– Ладно, исправим положение, тем более вон начштаба чего сказал, на днях и зимнюю привезут, свитера, рукавицы и шапки, затем и все остальное. Ну, Счастливчик, продолжай в том же духе, сынок! – Я обалдел. Нет, просто пипец как обалдел. Это уже не звездец, это два звездеца. С каким-то сержантом, за руку, награды вешает, сынком назвал… Ой, «звезду бы» не словить. А ведь он меня и старше-то всего ничего.
– Служу трудовому народу! – рявкнул я и покосился на новенькую медаль, что одиноко, но от этого так гордо светилась у меня на груди.
– Ты ведь со снайперской винтовкой воюешь, сержант? – спросил Василий Иванович. Получив утвердительный ответ, добавил вдруг: – Что чувствуешь, когда стреляешь во врага и видишь его так близко? – Не знаю, что уж ожидал услышать командарм, но после моего ответа аж передернулся весь.
– Отдачу, – спокойно произнес я.
– Родимцев, а прав был твой начштаба, душегуб! – Блин, вот же поганый язык у меня. И чего это меня начштаба дивизии «душегубом» прозвал? Это немцы, что ли, у нас душевные? Пора товарищу штабному автомат дать да в город выпустить.