Виктор Михайлов – Стражи Студеного моря (страница 33)
Андрей упаковал прибор, отнес его к расщелине и доложил о находке.
Соблюдая предосторожности, прибор подняли наверх.
Оставалось осмотреть еще один, самый дальний угол пещеры. Включив фонарь, Андрей шагнул в сторону от ниши. Здесь свод нависал выгнутым куполом. Зеленоватая порода сверкала тысячами искр.
Вдруг узкий луч света вырвал из темноты матросскую бескозырку. Сложенная пополам и перевязанная лентой, бескозырка висела на рукоятке немецкого тесака, воткнутого в породу.
— Нагорный, почему молчишь? — крикнул Ясачный, и его низкий, грудной голос прокатился эхом по всей пещере.
Беспричинное волнение охватило Андрея. Чувствуя, как дрожат руки, он взял бескозырку. Время стерло надпись на ленте. Андрей потянул тесак за рукоятку и вспомнил: «Передайте Андрейке — скоро приеду и привезу ему трофейный тесак. Фома Лобазнов лопнет от зависти!»
— Андрей, почему молчишь?! — крикнул в расщелину Ясачный.
В бескозырке оказался пакет, завернутый в кусок топографической карты. Все больше волнуясь, он осторожно развернул истлевшую бумагу… Первое, что он увидел, был обрывок немецкой карты — торопливые записи, сделанные карандашом, затем две фотографии. Одна из них — любительская, пожелтевшая от времени: на ней была изображена девушка в полушубке и шапке-ушанке. На обороте карточки с трудом можно было прочесть: «Володя! Пускай хранит тебя моя любовь. Даша». На второй фотографии была снята группа людей: женщина в кресле с ребенком на коленях и возле нее юноша лет семнадцати.
Большая фотокопия с этого снимка висит и сейчас у мамы в комнате…
Не хватило, дыхания. С трудом проглотив слезный ком, Андрей закричал…
Услышав крик, Ясачный лег плашмя у края расщелины:
— Андрей! Что случилось?!
Нагорный молчал.
Вскочив на ноги, Ясачный с бешенством навалился на глыбу камня, но, покачнувшись, она встала на прежнее место. Тогда, протиснувшись в узкое пространство между стеной верхнего плато и глыбой гранита, боцман уперся в нее ногами. Клебанов и радист пришли ему на помощь. Напрягая все силы, они ритмично раскачивали глыбу гранита, пока с грохотом, дробясь на куски, она не покатилась с террасы вниз.
Первым в пещеру спустился Ясачный. Ни о чем не спрашивая, он взял из рук Андрея фотографию.
«Андрюшке еще только годик. 1938. Кашира», — прочитал он и молча снял с головы ушанку.
Андрей развернул клочок топографической карты. С трудом разбирая стертую временем запись, он читал:
«На верхней террасе Черной Брамы мы с Антоном даже не предполагали, что в трех метрах под нами, в глубокой пещере, находятся фрицы.
Когда в нашу рацию угодила случайная мина, мы пришли к заключению, что сделали все, что могли. Связь с КП прервалась, но снаряды батареи ложатся точно в цель.
9 часов 38 минут.
Приняли решение: захватить укрытие гитлеровцев и продержаться до прихода наших частей.
Укрытие заняли без боя, фрицы давно сбежали. Здесь густой, удушливый дым. Перед бегством они жгли какие-то документы.
Нас атакуют гитлеровцы…
Облепихин сделал вылазку, чтобы собрать трофейное оружие.
Облепихин не вернулся. Прощай, Антон…
Последние три патрона…
Быть может, когда-нибудь…» — на этом запись обрывалась.
— «Быть может, когда-нибудь…» — повторил Андрей. — Вот когда пришлось, Володя…
Молчание нарушил Клебанов:
— Если гитлеровцы сожгли архив, то чем объяснить настойчивое стремление их духовных наследников к Черной Браме?
— Быть может, товарищ капитан, счетчики Гейгера, а? Их здесь еще пять штук, — высказал предположение Ясачный.
— Мне кажется, что счетчики Гейгера доставлены в эту расщелину «Сарматовым». Но вот загадка — почему именно сюда? Чем их так привлекает Черная Брама? — Помолчав, Клебанов поднялся: — Включайте, мичман, фонарь и давайте тщательно исследуем эту расщелину.
Не шевелясь, в каком-то оцепенении, Андрей стоял возле выхода из пещеры и смотрел на низкие, мерцающие звезды.
Шаг за шагом Клебанов и Ясачный осматривали пещеру, они вскапывали грунт там, где он казался рыхлым.
«Вот откуда порода, найденная за обшлагом сарматовского пальто», — думал Клебанов, когда его лопатка, звякнув, уперлась во что-то твердое.
— Мичман, идите сюда! Комендор, посветите нам! — приказал Клебанов.
Андрей взял из рук капитана фонарь и присоединил к своему, направив их лучи в нишу.
Вскоре показалась, отсвечивая металлом, какая-то плоскость, затем и весь алюминиевый ящичек. Клебанов снял крышку:
— Наконец-то! Вот он — наследство абвера! Картотека!
Капитан вынул из ящичка наугад карточку и, с трудом разбирая, прочел немецкий текст и перевел:
«ОСКАР КИВОНЕН. КЛИЧКА — ВИРТ — ХОЗЯИН.
Рождения 1892 года. Из села Кереть. Имеет свой счет к Советской власти — большевики конфисковали у него рыбокоптильный завод, пять шлюпок, баркас и снасти. Верный, но безрассудно-злобный человек. Может быть использован только для диверсии».
— А вот и фотография Хозяина — Кивонена…
В расщелину спустился Аввакумов и доложил:
— Товарищ капитан, принял радиограмму из Мурманска через «Торос три»!
Капитан Клебанов взял у радиста расшифрованную радиограмму и прочитал:
«ОТВЕТ НА ВАШ ЗАПРОС СООБЩАЕМ: ОПОЗНАВАТЕЛЬНЫЕ ЗНАКИ УГОР-ГУБЕ СТАВИЛА МУРМАНСКАЯ ГЕОДЕЗИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ В ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТОМ ГОДУ. РАБОЧИХ БРАЛИ В ПОРТУ ГЕОРГИЙ. ПО ВЕДОМОСТЯМ НА ВЫПЛАТУ ЗАРПЛАТЫ УСТАНОВИЛИ ФАМИЛИИ РАБОЧИХ. ИЗ ВОСЬМИ ЧЕЛОВЕК ПЯТЬ РАБОТАЮТ В ПОРТУ ГЕОРГИЙ, ОДИН В МУРМАНСКЕ, ОДИН ПОГИБ НА ФРОНТЕ В ОТЕЧЕСТВЕННУЮ ВОИНУ, ОДИН ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ — КОНДАКОВ АЛЕКСАНДР ФАДЕЕВИЧ, 1916 ГОДА РОЖДЕНИЯ, ЖЕНА, КОНДАКОВА ГЛАФИРА ИГНАТЬЕВНА, ЖИВЕТ В ПОРТУ ГЕОРГИЙ».
16. КОМУ КАКАЯ ЦЕНА
От дома Вергуна к бухте круто спускалась серая стена валунов. В расщелинах сквозь прошлогодний черный мох пробивались новые зеленые лапки. На одинокой низкорослой березке показались почки. С валуна на валун, словно по ступенькам лестницы, тянулись ледяные сосульки застывшей капели. День клонился к вечеру. Глафира вязала из белой нитки подзор для кровати и, глядя в окно, пела:
Когда же бури черный конь
Взметнется на дыбы,
Ты вспомни тлеющий огонь,
И ночь, и волн горбы.
И пусть же твой угрюмый страх
Летит от сердца прочь.
Моя любовь, моя сестра,
Пошли улыбку в ночь!..
Крючок привычно кланялся, бежала кружевная вязь. Шпулька возле ее ног разматывалась, шуршала, словно мышь.
Давно сгорел свечой маяк,
Скользит вода, плеща,
Прощай, любимая моя,
Далекая…—
пела она.
Не стучась, словно пришлось от злой собаки бежать, ворвалась в дом Щелкуниха. «Кубышка» запыхалась, прислонясь к косяку, долго не могла отдышаться.