Виктор Михайлов – Под чужим именем (страница 59)
Астахов положил ручку и прислушался. Сперва едва слышно, затем со всё возрастающей силой выла штабная сирена. Это был сигнал тревоги.
Надев летную форму, Астахов затянул поясной ремень с кобурой, перекинул через правое плечо лямку противогаза, взял планшет, шлемофон, перчатки, маленький чемодан со сменой белья и направился к двери. Потом вернулся к столу, собрал исписанные им листы бумаги, свернул их и, положив в левый карман кожаной тужурки вместе с ручкой, вышел из комнаты.
Надрывно, словно из последних сил, выла сирена. Астахов знал, что это учебная тревога, и все же, волнуясь, все увеличивая шаг, спешил к штабу.
Облачность стала плотнее и ниже. Подул резкий северо-восточный ветер. Перекатываясь волнами, шумели высокие потемневшие травы.
Захватив в штабе парашют, Астахов нагнал Зернова и успел к отходящему автобусу. На стоянке, передав свой парашют механику, он сдал карточку-заменитель адъютанту эскадрильи, получил взамен пистолет с комплектом боеприпасов, проверил его, зарядил и положил в кобуру. Тяжесть кобуры с правой стороны порождала знакомое чувство ответственности.
Астахов направился к своему самолету, около которого уже хлопотливо сновали Левыкин и механик. Он поднялся по стремянке в кабину, сел, опробовал рули управления, осмотрел приборы, проверил сигнализацию и взглянул на часы: со времени начала тревоги прошло тридцать минут. Астахов спустился на землю и, увидев идущего к нему Зернова, остановился.
— Товарищ старший лейтенант, самолет номер шестьсот двадцать четыре осмотрел и принял. Готов к выполнению задания!
Выслушав рапорт лейтенанта, Астахов направился к командиру эскадрильи и доложил:
— Товарищ майор, первое звено готово по тревоге к действию!
Ответив на приветствие, майор Толчин сказал:
— Уточните метеорологическую обстановку и будьте готовы к вылету на перехват в составе пары.
— Понял вас! — ответил Астахов и направился к дежурному метеорологу.
По команде «Готовность № 1» Астахов уже был в самолете, привязался и подключил радио.
Прошло еще несколько минут томительного ожидания.
— Двадцать седьмому запуск! — услышал Астахов и, надев кислородную маску, дал команду.
Левыкин, поднявшись по стремянке, помог надвинуть фонарь. Астахов, прибавив обороты, опробовал двигатель и, передав команду ведомому, стал выруливать на старт.
— Я — Двадцать седьмой, компас согласовал, обогрев включил. Разрешите взлет? — запросил он и, получив разрешение, увеличил обороты. Послушно подчиняясь ему, вздрагивая на металлической полосе, самолет рванулся вперед. Чуть правее и сзади, точно придерживаясь интервала, бежал самолет Зернова.
Уже набирая высоту, Астахов запросил:
— «Кама»! Я — Двадцать седьмой, как слышите? Дайте задачу!
— Слышу хорошо! — услышал он спокойный басок подполковника Ожогина. — Пробивайте облачность. Курс сто десять. Высота девять тысяч. После набора высоты скорость максимальная.
— Понял вас, — ответил Астахов и, передав команду ведомому, потянул ручку на себя.
Самолет шел курсом с набором высоты. В первую минуту Астахов еще различал справа от себя машину Зернова, но вскоре их окутала легкая мгла, а затем плотная масса облаков. Стало почти темно. Самолет набирал высоту. Прошло несколько минут, и неожиданно яркое, слепящее солнце ударило прямо в глаза. Под ним была сплошная белая масса облаков, над ним — беспредельная голубизна неба. Высотомер показывал восемь тысяч метров. Пробив облачность, значительно правее показался самолет ведомого.
— Двадцать седьмой, что выполняете? — услышал Астахов голос Ожогина и сообщил свои действия.
— Двадцать седьмой! Разворот на сто восемьдесят градусов! — вновь услышал Астахов и, передав команду Зернову, начал эволюцию, напряженно всматриваясь в горизонт.
— Двадцать седьмой! Я — «Кама», будьте внимательны, вам поиск! — предупредил подполковник Ожогин.
Астахов передал команду ведомому и с набором высоты повел самолет против солнца. Слепящие лучи затрудняли наблюдение за горизонтом, не помогали и темные очки. Вдруг он увидел «противника». Прижимаясь к верхней кромке облаков, бомбардировщик уходил на запад.
— «Кама»! Я — Двадцать седьмой, вижу «противника» курсом двести сорок! Высота восемь тысяч! Атакую!
Пользуясь преимуществом высоты, Астахов дал от себя ручку и, пикируя, пошел на сближение с «противником». Зернов точно повторил его маневр.
Испытывая знакомое волнение, натянув привязные ремни, Астахов нагнулся вперед к прицелу, словно стремясь весом своего тела ускорить и без того предельную скорость пикирования. Здесь время измерялось секундами. «Противник» на расстоянии выстрела. Астахов прицеливается и, нажав кнопку управления фотопулеметом, «стреляет», затем резко отворачивает в сторону, чтобы не мешать атаке ведомого. Набирая высоту, он наблюдает за Зерновым.
— Хорошо! — вслух говорит он и докладывает на командный пункт о выполнении задания.
— Двадцать седьмой, идите на привод! — услышал Астахов командира полка и в голосе его почувствовал одобрение.
Когда, посадив самолеты, они подъехали к стоянке, Астахов увидел стоящих рядом замполита Комова, командира эскадрильи Толчина и капитана Юдина. Это был подходящий момент для того, чтобы передать письмо. «Правда, письмо не дописано, но подпишу и передам сейчас, откладывать дольше — малодушие!» — подумал он и решительно направился к группе офицеров.
— Товарищ майор, — волнуясь, произнес Астахов, обращаясь к Комову. — Я… я написал письмо. Правда, не успел его кончить, но все главное, что хотел сказать, я сказал…
Астахов вынул из кармана несколько сложенных листов бумаги, сплошь залитых синими чернилами… Ввиду больших перепадов давлений при выполнении им задачи насос авторучки, лежащей в кармане с письмом, выбросил чернила и залил письмо.
XXI. Факты — упрямая вещь
На перроне Мурманского вокзала капитана Данченко встречал Жилин, еще утром прилетевший самолетом.
Телеграмма из Масельской была получена Жилиным накануне вечером. Несмотря на просьбу Данченко выслать личное дело Левыкина с фельдсвязью, подполковник по телефону договорился с округом и, обеспечив необходимое наблюдение на месте, ночью сам выехал в Мурманск.
Данченко неоднократно отрицал все подозрения о причастности Левыкина к убийству. Шифрованная телеграмма из Масельской с настойчивым требованием личного дела Левыкина — Жилин это понимал, — разумеется, была вызвана новыми обстоятельствами дела, всплывшими где-то здесь, на станции Малые Реболы.
По дороге в Мурманск подполковник снова, вникая во все мелочи, изучил личное дело Левыкина, но, как и в первый раз, не обнаружил ничего подозрительного. Настораживало лишь одно обстоятельство — Левыкин раньше служил где-то здесь на Кольском полуострове.
Тщательно сдерживая себя, ничем не выказывая своего нетерпения, по дороге в гостиницу Жилин шутил и в разговоре не касался интересовавшей его темы.
Они поднялись по лестнице на второй этаж. Открыв дверь, Жилин пропустил Данченко в комнату.
— Товарищ подполковник, вы привезли личное дело техника-лейтенанта Левыкина? — как только они остались одни, спросил капитан.
— Привез, но, признаться, ничего не понимаю. Вы же категорически отвергали и, надо сказать, не бездоказательно, версию о причастности Левыкина к убийству.
— Помните, ночью я пришел к вам прямо с аэродрома и мы с вами безнадежно пытались обнаружить мою ошибку?
— Помню.
— Следственный эксперимент с Чингисом был моей ошибкой! Я дважды перешагнул через собаку, чтобы выяснить, случаен или закономерен эпизод с Левыкиным…
— Если Левыкин наблюдал за вами и понял назначение этого эксперимента, следовательно, он убил Михаила Родина.
— Такую возможность вы исключаете?
— Нет, не исключаю, — подумав, сказал Жилин. — Но давайте проверим еще раз все обстоятельства, «работающие» против этой версии. Начнем с того, что личное дело Левыкина в полном порядке, он отличный техник, рационализатор…
— Но все, что говорите вы, не противоречит версии. Хотите доказательств? Извольте! Какую характеристику подозреваемому им человеку дал Михаил Родин? «…Из наших, техников, человек чистый как стеклышко»… Так?
— Да, конечно, но… — Жилин умышленно не соглашался, противоречил, чтобы вызвать Данченко на большую доказательность, хотя сам был уверен, что они близки к истине.
— Родин был человек наблюдательный, его острое политическое зрение не оставило бы незамеченным даже маленького пятна на репутации подозреваемого им человека, — говорил Данченко. — Характеристика, приведенная вами в оправдание Левыкина, легко укладывается в определение Родина: «человек чистый как стеклышко». Дальше. Вы имеете в виду техническое предложение Левыкина. Насколько мне удалось разобраться в этом вопросе, контроль приборов не входит в круг обязательных знаний и обязанностей авиационного техника. Этим занимаются прибористы. Мог ли действительно сделать подобное предложение Левыкин, для меня лично еще не ясно. Если вы не возражаете, товарищ подполковник, надо получить в штабе описание этого прибора и переслать с нарочным в округ. Давно пора разобраться в этом вопросе с помощью специалистов. Слушаю вас дальше.