Виктор Михайлов – Под чужим именем (страница 31)
А в это время Саша Елагин, судьба которого в какой-то мере решалась в этой беседе, вернулся домой. Он зажег свет, взял полотенце, вышел в сени и хотел было умыться, как вдруг в окно постучали. Удивляясь тому, кто бы это мог быть, Елагин открыл дверь: на пороге, держа за спиной руки, стояла соседка.
— Ну что, как Варя? — спросила она.
— Сын! Родила мне сына!! Будет теперь у нас Ленька! Леонид Александрович Елагин! — с гордостью сказал он.
Соседка поздравила его и рассказала о том, что два раза приходил Гуляев поздравить с новорожденным и, не застав его, оставил бутылку шампанского.
Елагин легко отстранил соседку в сторону и, взяв бутылку за горлышко, как берет боец в руки гранату перед решительной схваткой, оставив открытой дверь своего дома, быстро исчез в темноте.
Елагин шел, и мысли одна за другой поднимались из глубины его сознания, нагромождаясь одна на другую, как громоздится лед в половодье на широкой, могучей реке.
Почему теперь, именно теперь, когда жена ему подарила сына, когда в его дом вошло большое, настоящее счастье, он должен пожертвовать всем, подвергнуть себя и свою семью позору и лишениям?! Он ясно представлял себе суд, глаза своей жены, полные слез. В нем поднимался и рос гнев. Тут только он заметил бутылку в своей руке. Эту бутылку принес ему Гуляев!
— Гадина! — крикнул Елагин и, разбив бутылку о столб, почувствовал резкую боль в руке. Осколки впились в его ладонь, и эта физическая боль дала ясное направление его гневу: Гуляев, вот кто виновник его несчастий, вот кто толкнул его на путь лжи и обмана! И во имя чего? Девочка жива, здорова, а он два месяца, мучимый укорами своей совести, не находил себе места!
Так, в полном смятении, медленно, шаг за шагом он поднимался по Обозной улице на Зеленую Горку, и с каждой минутой его гнев нарастал и ширился.
Каширин остановил машину, за квартал не доезжая дома. Здесь их уже поджидала другая машина и в ней четыре человека. Наблюдающий за домом доложил, что Гуляев вернулся в 22 часа 20 минут и с тех пор из дома не выходил.
Поднялся сильный ветер, он точно сорвался с цепи. Зашумели деревья, в просветы туч, побежавших по небу, проглянула луна, по реке покатились белые барашки волн, и первые крупные капли дождя упали на землю. Стало сразу легче дышать.
Никитин расставил людей, вместе с полковником и капитаном подошел к дому и постучал в дверь.
Едва заметная, узкая щель света на мезонине мгновенно погасла. Наступила продолжительная пауза, в доме не было слышно никакого движения.
Никитин постучал вновь. После долгого ожидания они услышали, как открылась внутренняя дверь, раздались тихие шаркающие шаги, и Бодягина испуганно спросила:
— Кто там?
— Анитра Лукьяновна, откройте, к вам по делу! — ответил ей капитан Гаев.
Бодягина открыла дверь на ширину цепочки, Увидев несколько человек, она перепугалась и хотела захлопнуть дверь, но капитан успел вставить ногу в образовавшуюся щель и сильно надавил плечом. Цепочка вырвалась из гнезда, и дверь распахнулась. Бодягина с криком бросилась к внутренней двери, но не успела даже войти в комнату; ее опередил Никитин. Он вбежал первый и рванулся к лестнице на мезонин. В это мгновение за дверью мезонина раздались один за другим три выстрела. Пули прошили дверь, и одна из них ранила капитана Гаева.
Когда Саша Елагин подходил к дому, где жил Гуляев, он услышал эти три выстрела, а затем увидел, как распахнулось окно мезонина и Гуляев с пистолетом в руке выскочил на крышу, легко перепрыгнул на соседнюю крышу дома Сергеевой и, пробежав по ее краю вдоль водосточного желоба, спрыгнул вниз, где в тени дома стоял Елагин.
В яркой вспышке молнии они увидели друг друга.
— Посчитаемся чуток! — угрожающе сказал Елагин, но Гуляев нажал гашетку пистолета, он стрелял в упор…
С ловкостью, казалось, несвойственной его большому телу, Елагин рванулся вперед и схватил старика за горло. Гуляеву удалось выстрелить еще два раза…
Когда Никитин и Каширин прибежали на звук выстрелов, они с большим трудом вырвали из рук раненого Елагина полузадушенного, потерявшего сознание Гуляева.
Десять лет тому назад в гестаповском застенке на Смоленщине пытали партизана Сергея Гуляева. Карателям нужны были сведения о партизанском стане.
Любовь к Родине и ненависть к врагу помогли мужественному партизану. Самые страшные, изощренные пытки не могли сломить этого человека. Ничего, кроме проклятий, не добились от него каратели. Они не могли лишить Сергея Гуляева чести, но они отняли у него жизнь. Но и этого им показалось мало, они завладели его чистым именем.
Десять лет таился враг под чужим именем, но вот он перед нами — без имени, без чести, без родины!
На критических углах
I. Криптограмма
До приема очередной метеосводки оставалось четыре минуты. Перед радистом лежал чистый бланк кольцевой карты погоды. Каждые два часа нечетного времени на такую карту наносились условные знаки облачности, направления и скорости ветра, атмосферных давлений и температуры воздуха.
Радист медленно повернул верньер, и волосок на шкале подошел к цифре 10, сводка передавалась на частоте 10 300 килогерц.
За окном стаяла непроглядная тьма. Обитые войлоком двери не пропускали посторонних шумов, и только по-комариному тонко звенел выпрямитель. Надев наушники в неуклюжих чехлах из резиновой губки, радист осторожно повернул верньер плавной настройки. Вдруг он услышал незнакомые сигналы, передаваемые азбукой Морзе. Точки и тире очень высокого и сильного тона, точно иголки, вонзались в уши. Он перевернул исписанный лист тетради и начал принимать передачу.
Метеосводки передавались группами цифр в пять знаков каждая, неизвестная станция передавала непрерывно одну цифру за другой, но в очень замедленном темпе.
Привыкнув к приему метеосводок, передаваемых механическим путем, когда приходится записывать до ста двадцати знаков в минуту, эту передачу радист принимал легко.
Ровно в три часа тридцать минут неизвестный передатчик замолчал, и почти на той же волне, чуть довернув верньер, радист услышал начало передачи Главного управления гидрометеорологических станций. Привычно определяя местонахождение индексов, радист быстро наносил условные знаки в квадраты кольцевой карты.
За соседним столом дежурный офицер анализировал предыдущую сводку. Под рукой лейтенанта на карте погоды возникали желтые пятна туманов, зеленые кружки осадков и красные знаки грозовых фронтов. От точек наименьшего давления — циклонов и высокого давления — антициклонов, словно рыбьи всплески на спокойной воде, разбегались в сторону волнистые круги.
Закончив прием метеосводок, радист доложил дежурному офицеру о записанной им передаче закрытого кода.
В тот же день начальник метеорологической службы сообщил об этом подполковнику Жилину и передал запись, сделанную радистом.
Жилин пытался дешифровать перехваченную криптограмму, но несколько часов кропотливого и упорного труда не дали никаких результатов. Позвонив замполиту Комову, подполковник вышел из отдела и углубился в лес.
Жилин был человек на вид лет пятидесяти, коренастый, широкоплечий, с гладко выбритой головой, светло-карими, немного широко поставленными глазами, смотрящими пытливо и в то же время весело из-под тяжелых набухших век и кустистых бровей. Темная, чуть тронутая сединой щеточка усов скрывала мягкую линию его рта.
Подполковник шел по лесу, и под его грузным шагом громко хрустел валежник. Узкая тропинка вела мимо базового склада. Сторожевые собаки, не узнав его, гремя цепями, бросились с лаем навстречу.
Подполковник свернул в сторону, вышел к неглубокому овражку, присел на траву, снял фуражку, вытер вспотевший лоб и прислушался.
Ничто не нарушало привычных лесных шумов: лениво перекликаясь, воронье выклевывало недозревшую бузину, мерно шелестела листва.
Подполковник откинулся на спину. Перед ним сквозь густые кроны деревьев голубели клочки неба, исчерченные инверсионным следом самолета. Летный день кончился, в штабе подводили итоги. Он знал, что Комов скоро освободится и придет сюда, к «балочке», как они называли этот глухой лесной овражек, пахнущий прелой листвой бузины, мятой и тонким ароматом донника.
«Что это — мистификация? Глупая шутка начинающего радиста-любителя? Нет! — отвергнув эту мысль, думал Жилин. — Передатчик работал в необычное для любителя время, да и зачем любителю прибегать к закрытому коду! Здесь что-то другое…»
Сдвинув на глаза козырек фуражки и подложив под голову руку, подполковник, лежа на траве, курил и думал. Когда аккуратно выкопанная им ямка оказалась, точно заседательская пепельница, полна окурков, Жилин услышал быстрые шаги Комова и, поднявшись, сказал:
— В это время дня, Анатолий Сергеевич, у меня в отделе нечем дышать, домик каркасный, крытый шифером, на самом солнцепеке…
Комов понимающе взглянул на подполковника и, улыбаясь, заметил:
— Василий Михайлович, не оправдывайтесь. Раз назначили свидание в «балочке», стало быть, не хотели, чтобы меня видели около особого отдела. Что случилось?
— По чести сказать, верно, не хотел, — сознался Жилин. — Быть может, это мелочь, хотя… В нашем деле мелочей не бывает. Считаю своим долгом, Анатолий Сергеевич, поставить вас в известность: этой ночью дежурным радистом метеостанции была перехвачена телеграмма, переданная закрытым кодом на частоте около десяти тысяч трехсот килогерц.