Виктор Михайлов – По замкнутому кругу (страница 4)

– Тогда я пока отправлю капитана Гаева в Верхнеславянск, – предложил Лунев и, получив молчаливое согласие полковника, вышел из кабинета с Гаевым.

– Вы посмотрите данные на Авдеева, а я еще часа два буду у себя, в случае чего – милости просим.

– О Якуничеве ничего нового? – Мой вопрос настиг Шагалова в дверях.

Полковник вернулся к столу и сел в кресло.

– На заводе отличная характеристика. Якуничев обладал хорошей памятью. Исполнителен. Человек слова: сказал – сделал. Способный инженер с задатками ученого. Готовился к аспирантуре. Говорят, что последние работы в области лазерной техники легко могли дать ему кандидатскую степень. Жил скромно, по средствам. Поддерживал в Ишиме бабушку Марфу Андреевну. Горсовет отремонтировал ей старый дом, в котором Якуничевы живут чуть ли не со времен Коркинской слободы. Отец и мать Глеба Матвеевича погибли в Отечественную войну, воспитала его бабушка. Якуничев холост, жил в коммунальной квартире. В его письменном столе обнаружены письма из Ишима, в некоторых бабушка Марфа Андреевна передает теплые приветы Глаше. Кто это, пока выяснить не удалось. Соседи не помнят, чтобы у Глеба Матвеевича были знакомые женщины. Друзей у Якуничева тоже не было.

– Дома следы поспешного отъезда? – спросил я.

– Нет. Все в полном порядке. Накануне была получка, в среднем ящике стола обнаружены деньги, он взял с собой только двадцать пять рублей.

– У него кто-нибудь бывал?

– Только товарищи по работе, но в дни, предшествующие бегству…

– Бегству? – уточнил я.

– Ну, исчезновению… Не было никого.

– Кто живет помимо Якуничева в этой квартире?

– Дорожный мастер на пенсии с женой и женщина лет сорока, работающая кассиром в кинотеатре. В квартире три комнаты.

Я просмотрел свои заметки в блокноте и невольно усмехнулся – дело становилось все сложнее.

– Ну что ж, Владимир Иванович, спасибо за сообщение. Буду читать рапорт Лунева. – Я проводил полковника до двери. – В случае чего, воспользуюсь вашим разрешением.

– Пожалуйста.

Я достал из сейфа дело Авдеева и открыл папку.

«Авдеев Семен Григорьевич. Родился 18 апреля 1944 года в селе Ново-Оськино, Одесской области. Работает землекопом в стройуправлении № 20. Адрес: Нижние Выселки, Зеленая улица, № 9. Общежитие. Комната № 5».

В середине апреля 1944 года гитлеровский гарнизон, отступая на запад, поджег Ново-Оськино. Село занялось огнем. В это время в наскоро вырытой лесной землянке у Евдокии Авдеевой родился второй сын. Первый, Яков, был уже «работник».

Григорий Авдеев с женой и родившимся сыном, названным в честь деда Семеном, выехал на восток. Остановились они в двенадцати километрах от Свердловска, в городе на реке Березовке при впадении ее в Пышму. Григорий работал плотником в строительной бригаде.

В тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, прослышав о высоких заработках в Красноярске, Григорий Авдеев сперва подался сам в Сибирь, а затем перевез и семью. Семен Авдеев пошел в школу, но, с трудом дотянув до шестого класса, вынужден был поступить в ученики к штукатуру. Дальше рассказывалось о случайной встрече Авдеева с рецидивистом, сыгравшим немалую роль в судьбе Семена. Этот эпизод был записан со слов близкого друга Авдеева – пастуха из села Ново-Оськино Ионы Хлюпина, а также сельского милиционера Остапа Журбы и Евдокии Романовны, матери Авдеева.

Постучав, в кабинет вошел старший лейтенант Лунев и доложил:

– В двадцать два часа капитан Гаев выехал на «газике» в Верхнеславянск. Его встретит капитан Стрыгин. Комната забронирована в доме приезжих. Я созвонился с одним товарищем из гражданского воздухофлота, встречаемся на аэродроме в двадцать три часа. Если я вам, товарищ майор, не нужен…

– Нужны, Евгений Корнеевич, садитесь.

Лунев опустился в кресло и поправил тесный воротничок туго накрахмаленной рубашки.

– Вы были сами в Ново-Оськине? – спросил я.

– Был. И в общежитии СУ-20 жил неделю. Пришлось вспомнить свою старую специальность крановщика.

– Пока о Ново-Оськине. В каком качестве вы появились в селе?

– Там есть сержант Журба. Славный человек. Три ордена солдатской славы. Брал Киев, дважды форсировал Прут. Сержант служит в Ново-Оськине милиционером, так я к нему приехал в качестве племянника, в отпуск. Познакомился с Ионой Хлюпиным. Душевный парень, правда, не развитой и тяжко болен – у него падучая. С Ионой я подружился. Вместе на зорьке гоняли коров. Мать Авдеева, Евдокия Романовна, добрая женщина, простая, словоохотливая.

– А уехали как?

– Кончился отпуск. Провожали меня добром. Ионе я подарил на память волшебный фонарь. Ну а здесь, в общежитии…

Вошел полковник Шагалов. Взглянув на него, я понял, что случилось что-то серьезное.

– Хорошо, что ты, Евгений Корнеевич, здесь! – бросил он на ходу, увидев Лунева. – Звонили из уголовного розыска. На станции Зеленая Падь, это в восемнадцати километрах от завода, метрах в пятистах от вокзала, в каменном карьере обнаружен труп мужчины лет тридцати. Серый костюм, темно-красный галстук, коричневые полуботинки. Документов нет. Отсутствуют часы и деньги. С оперативной группой выехали судебно-медицинский эксперт и наш человек.

– Вы думаете…

– Думаю, Федор Степанович, еще как думаю. Предчувствие редко меня обманывает.

Первая ниточка

Утро выдалось ясное, безветренное, теплое.

Я встал по привычке рано и пошел в управление пешком, рассчитывая где-нибудь по пути позавтракать.

В закусочной я выпил стакан кофе с булочкой и еще не было девяти часов, как входил в управление. «Одним из первых», – подумал я, но на столе меня ждала записка:

«Федор Степанович, зайдите, пожалуйста. Шагалов».

Полковник поднялся навстречу, поздоровался.

– Предчувствие меня не обмануло – это Якуничев. Ночью вызвали в Зеленую Падь Стрыгина, и он опознал: капитан знал Якуничева лично. Вскрытие начали в четыре утра. С минуты на минуту должно быть заключение судебных медиков. По мнению врача-эксперта, смерть наступила три дня назад. Причину установить не удалось, но вскрытие даст ответ и на этот вопрос.

– Как обнаружили труп?

– Вчера ночью выпал туман. Железнодорожник, живущий в поселке, возвращался домой, сбился с пути и провалился в карьер. Там он увидел тело, наспех засыпанное щебенкой… От капитана Гаева из Верхнеславянска еще ничего нет?

– Рано. Он в двадцать три часа только прибыл на место. Мы условились, что капитан будет мне звонить ежедневно с девяти до десяти утра и с шести до семи вечера. – Я посмотрел на часы, было без пяти девять. – Пойду к себе, подожду звонка и дочитаю рапорт Лунева. Если что-нибудь будет новое, прошу, Владимир Иванович, постучите мне в стенку.

Вчера я остановился на возвращении Авдеевых в Ново-Оськино.

«Поначалу, чтобы получить разрешение на приусадебный участок, – читал я, – вся семья Авдеевых поступила в колхоз. Но уже в начале шестьдесят четвертого года Семен перешел на кирпичный завод, работа здесь была потяжелее, но заработок выше.

Был в Ново-Оськине только один человек, которому Семен доверял, – его однолетка пастух Иона Хлюпин. В конце декабря Семен завербовался в Свердловск на земляные работы. Он мог бы работать по специальности, но на земляных работах выше заработки, это и решило его выбор. Родители не уговаривали его остаться – не маленький, пусть поживет самостоятельно.

Весь период работы Авдеева на Урале ничем не примечателен и можно было бы его опустить, но два-три эпизода заслуживают внимания.

В бригаде землекопов семнадцать человек. Как Семен Авдеев, они живут в общежитии. Большинство кадровые рабочие, люди серьезные. Вот в этой среде кадровых рабочих Семен решил чем-то выделиться и продемонстрировал свой старый трюк, имевший когда-то успех у сверстников.

В воскресенье после коллективного посещения цирка в общежитии зашел разговор о программе фокусника. Семен поднялся и с усмешкой сказал:

– Эка невидаль! Мура! Вот, глядите! – Он разбил стакан, взял осколок стекла, засунул в рот, пожевал и выплюнул, окинув взглядом присутствующих: мол, что, здорово?

Его поступок произвел удручающее впечатление. Оно и понятно: человек в своем уме не станет жевать стекло.

А Семен, расценив по-своему молчание бригады, хвастливо добавил:

– Да я такое могу… Вот, смотрите!

Он схватил доску, на которой гладили брюки, и кулаком забил в нее трехдюймовый гвоздь.

Сосед по комнате, человек в годах, в прошлом матрос торгового флота, Александр Саввич Дзюба подошел к Семену, постучал пальцем по его лбу, без особого усилия вытащил из доски гвоздь, завязал его узлом и сказал:

– Ты, парень, я вижу, чокнутый. На узелок на память, чтобы глупостями не занимался.

С тех пор и сложилось отношение к Авдееву: в каждом городе, мол, свой псих! И хотя Семен работал неплохо, бригадир ему по сто тридцать выводил в месяц, его считали с придурью и откровенно над ним посмеивались.

Как-то Авдеев работал в паре с Дзюбой, рыли они траншею под коммуникацию. Во время перекура Семен поделился:

– Получил я письмо из дома…

Раскуривая тяжелую голландскую трубку, Дзюба из вежливости сказал:

– Интересно.

– Парень у нас один… Ушел за границу…

– Как же это он? – попыхивая трубкой, без интереса спросил Дзюба.