Виктор Михайлов – Бумеранг не возвращается (страница 3)
Гонзалес внимательно слушал своего шефа. Дайс, настроенный философски, не торопился переходить к главному.
– Когда в тридцатых годах по делу «Метро Виккерс» засыпался бродяга Торнтон, он был тогда крупной ставкой Интеллидженс-сервис. Ценою больших жертв они получили своего Торнтона обратно. Это были славные времена романтики в нашем с тобой деле. Теперь иное время, Балт! Если ты будешь разоблачен, – мы откажем тебе в отечестве. Перед лицом неизбежной опасности скорпион, подняв хвост, вонзает смертоносное жало себе в голову. – Дайс вынул из футляра маленький стеклянный шарик с жидкостью и, показав его Балту, добавил:
– Вот твое смертоносное жало, Балт, возьми его, – и пододвинул футляр собеседнику.
Гонзалес осторожно взял ампулу, положил ее в футляр и сунул в карман.
– Если ты, Балт, помнишь, – продолжал Дайс, – то несколько лет тому назад в «Спикен Ньюс» я писал о железном занавесе, так вот: никакого железного занавеса в России нет! Я всегда и везде, совершенно беспрепятственно, так же, как и все мои соотечественники, передвигался по этой стране. Я бывал, где хотел, разговаривал, с кем хотел, и никто и никогда не стоял на моем пути. Но излишняя осторожность не помешает. Встречаться до третьего мы больше не будем.
Дайс налил вино собеседнику и поднял бокал:
– Ну, балтийский изгнанник, герой банановой республики, за веселую улыбку под занавес!
Поставив рюмку на стол, он вынул из кармана плоскую никелированную ампулу и сказал:
– Ты, Балт, всегда был чувствительным к физической боли. Помнишь спикенбургский бэйз-бол? Мы сделаем предварительный укол.
– Это длительная операция? – спросил Гонзалес, засучивая левый рукав рубахи.
– Пустяк, несколько минут, – ответил Дайс, готовя шприц для укола. Но, заметив волнение Гонзалеса, он добавил: – Не волнуйся, мой мальчик, ты вернешься, ты обязательно вернешься, как возвращается бумеранг.
На бегущей волне
Подле одного из домов большого благоустроенного поселка Московского автозавода автомашина «Победа» высадила человека средних лет в сером полупальто с воротником из кенгуру и шапке-ушанке. Он вошел в подъезд и направился к лифту.
– Вам, гражданин, куда? – поинтересовалась лифтерша и, узнав номер квартиры, многозначительно добавила: – К Ивану Николаевичу, понятно!
Уже поднимаясь на лифте, человек в сером полупальто оценил по достоинству восклицание лифтерши. Надо полагать, что Иван Николаевич Жбанков был гордостью этого дома. Да, пожалуй, и не только дома: знатный токарь-скоростник, дающий продукцию в счет шестьдесят первого года, автор популярной книги о новой геометрии резцов, был, кроме того, искусным резчиком по дереву и радиолюбителем коротковолновиком.
Располагая этими, по существу, общими сведениями о человеке, с которым ему предстояло встретиться, гражданин в сером полупальто оказался у двери квартиры на седьмом этаже. Он нажал кнопку звонка, и в то же мгновение дверь распахнулась, а в хромированной рамочке на молочно-белом стекле вспыхнул транспарант: «Войдите!»
Никем не встреченный, гражданин вошел в прихожую, снял полупальто, шапку, не торопясь пригладил непокорную выгоревшую на солнце прядь светлых волос и, услышав за переборкой звук морзянки, открыл дверь.
По стенам небольшой комнаты были укреплены стеллажи с книгами, направо на длинном столе стояла радиоаппаратура, сигнальный щиток, преобразователи переменного тока, стабилизатор напряжения, самодельный телевизор, контрольный осциллограф, рамочная антенна и много каких-то еще деталей, назначение которых для вошедшего было непонятно. Прямо у окна – письменный стол, на нем большая стопка книг с закладками, налево верстак, набор инструментов, куски грушевого дерева, пенек с корневищем, в котором уже можно было угадать будущий облик Черномора.
Вручив хозяину дома свое удостоверение, вошедший с интересом наблюдал Жбанкова, его большую лобастую голову со светло-карими глазами, сухим, хрящеватым носом и энергично сжатым ртом. Иван Николаевич сидел в кресле, обложенный грелками и укутанный одеялом.
«Майор госбезопасности Никитин Степан Федорович», – прочел Жбанков и, возвращая удостоверение, также пытливо взглянул на посетителя. Ему понравилось его лицо, светлые волосы, брови, сросшиеся на переносье, голубые, полные затаенного юмора глаза под тенью длинных и темных ресниц, выразительный рот.
– Рад с вами познакомиться, Степан Федорович, – сказал Жбанков и, усмехнувшись, добавил: – Не бывать бы счастью, да несчастье помогло!
– Надолго вы из строя? – участливо спросил Никитин.
– Я этот проклятый радикулит в войну подхватил, в болотах Восточной Пруссии. Мне профессор Воронов сделал новокаиновую блокаду, и я уже было забыл, что болел радикулитом. Черт меня дернул в этом году, я был на Рице, искупаться в озере. Вода холодная и… меня оттуда привезли на носилках.
Раздался резкий звонок телефона. Никитин уже было поднялся, чтобы подойти к аппарату, стоящему на отдельном столике у двери, как увидел, что рычаг подхватил трубку телефона, одновременно включив магнитофонную приставку, и молодой, ломающийся басок прозвучал в репродукторе: «Иван Николаевич болен и не подходит к телефону, прошу звонить в семь вечера, когда Раиса Григорьевна приходит с работы».
Рычаг положил трубку на аппарат и выключил магнитофон.
– Техника на грани фантастики! – улыбаясь, сказал Никитин.
– Техника не моя, сына. Димка у меня увлекается этим аттракционом. Кулибин! Такой чертенок, сладу с ним нет! – сказал Жбанков, скрывая за нарочитой резкостью гордость за своего сына.
– Ну что ж, приступим, Иван Николаевич? – спросил Никитин.
– Пожалуйста, – согласился Жбанков и вытащил из стола блокнот.
– Только, прошу вас, популярнее, я в радиотехнике разбираюсь слабо, – попросил Никитин.
– Постараюсь. Ну, а если что будет не понятно, спрашивайте.
Снова раздался звонок телефона и снова Димкин ломающийся басок попросил звонить, «… когда Раиса Григорьевна приходит с работы».
– Радиотехникой я увлекаюсь давно, – начал Жбанков, – еще до войны мне удалось собрать коротковолновую приемопередаточную установку. С тех пор много раз я ее реконструировал, вносил в нее новые технические усовершенствования, но втайне мечтал собрать по новой схеме более совершенную аппаратуру. На этой неделе, пользуясь своим нездоровьем, я закончил и опробовал новый коротковолновый приемник. Два дня тому назад любители-коротковолновики принимали сигналы зимовщиков-полярников. Закончив прием, я на всякий случай оставил приемник включенным – бывает так, что одна из отдаленных станций запаздывает с передачей. Тем временем я включил старый приемники эдак, знаете, путешествую по эфиру. Вдруг слышу странные, незнакомые мне позывные: «Я 777…» «Я 777…» – через равные интервалы. Приемник был настроен на волну двадцать метров. Затем… Степан Федорович, вам все понятно?
– Пока я понимаю все, продолжайте.
– Через такие же интервалы, повторяя по три раза, неизвестная станция передала четыре новых числа, одно шестизначное, одно четырехзначное и два пятизначных. На этом передача, вроде бы, закончилась, как вдруг я услышал другие числа по новому приемнику, настроенному на волну тридцать метров. На этот раз было передано, с такими же интервалами, четыре числа, все пятизначные. Мне показалось странным, почему неизвестная станция, работавшая на волне в двадцать метров, перешла на волну в тридцать. Обычно на бегущей волне работают станции, чтобы избежать пеленгации. Я с трудом добрался до телефона, позвонил в Центральный радиоклуб, сообщил о неизвестном передатчике, затем вернулся к приемникам и настроил один на двадцать пять, другой на сорок метров.
– Почему на двадцать пять и сорок? – спросил Никитин.
– Я рассчитал так: если первая передача была на волне двадцать метров, а вторая на тридцать, то третья будет на двадцати пяти или сорока. Мой расчет оказался верным, следующая передача была на волне двадцати пяти метров, затем на сорока и тридцати пяти метрах. В заключение неизвестный передал свой позывной номер – «777».
– Вы сохранили запись передачи? – спросил Никитин.
Запись, сделанная Жбанковым, выглядела так:
Волна 20 м = 777, 499181, 9831, 25231, 46272.
– 30 м = 47152, 47151, 22211, 22212.
– 25 м = 3273, 284232, 387101, 38751.
– 40 м = 289132, 46773, 47282, 281202.
– 35 м = 7382, 29572, 62673, 85263, 777.
Дешифровка была сложным делом, требующим больших специальных знаний и опыта. Этим вопросом в управлении занимались специалисты, но и того, что знал Никитин, было достаточно, чтобы уяснить себе всю сложность предстоящей задачи. Ему было совершенно непонятно наличие в шифре чисел с разным количеством знаков.
– Трудно? – как бы угадывая его мысли, спросил Жбанков.
– Очень, – согласился Никитин. – Так трудно, что и не знаю, что думать…
– Скажите, Степан Федорович, это может иметь какое-нибудь значение?
– Не понимаю, что?
– Ну, вот эти числа, переданные в эфир?
– Не знаю. Быть может, это мистификация какого-нибудь радиошутника. А быть может… Во всяком случае, вы кому-нибудь рассказывали об этом?
– Нет. Я не говорил об этом даже жене. В радиоклуб звонил, но…
– На их скромность мы можем рассчитывать.
Никитин поблагодарил Жбанкова, простился и, выйдя из дома, поехал в противоположный конец Москвы, на специальную радиостанцию, которой, быть может, удалось подстроиться на прием неизвестной станции и, как надеялся Никитин, определить пеленг.