Виктор Мельников – Записки старого капитана (страница 10)

Брашпиль – механизм выборки якоря.

сорокаметровое судно, оторвала от причала и аккуратно поставила сбоку причала так, что вода с правого борта – сорок сантиметров, с левого борта – десять сантиметров, остальные три метра в грунте. Не было удара – подняла и положила. На все это непотребство природа потратила около тридцати минут, ураган зародился и рассыпался. Когда он рассыпался – жгучая тишина, солнышко светит, потом прорезалось птичье пение. Спасательная операция длилась дней пятнадцать – стащили на воду, по судну мы сделали двенадцать цементных ящиков. Нас – на усы¹⁰ и – в порт Невельск.

Там решили ремонтировать. Старпом, глядя на меня, молча ушел. Со вторым помощником, Владимиром Михайловичем, повздорили. Мне – типа сбегай, я ему не так ответил – чуть не подрались, тоже ушел. Я пошел на повышение, дали нам одну комнату в малосемейке, одноподъездный деревянный двухэтажный дом. Отдельная комната – это много значит. И как я хотел иметь семью. Как сказал великий поэт:

DOMINE LIBERA NOS A AMORE¹¹

Семья

На Руси это издавна чтимо,

Это в нашей, наверно, крови:

Чтобы женщина шла за мужчиной

В испытаньях, в скитаньях, в любви.

Чтоб его признавая начало,

Все тревоги в себе затая, Все же исподволь напоминала – Мы не просто вдвоем, мы семья.

Чтобы мудрость в себе находила,

Распрямясь пред сыновьим лицом Повторить с материнскою силой:

«Посоветуйся, сыне, с отцом!» Чтоб, все страхи снося в одиночку, Говорила, измаясь в конец:

«Обними-ка отца, слышишь, дочка, Что-то ныне устал наш отец…»

Усы – буксирное приспособление.

DOMINE LIBERA NOS A AMORE – (лат) Господь, освободи нас от любви.

И глядела бы с явной отрадой,

Как теплеет любимого взгляд,

Когда сядут за стол они рядом,

Как, к примеру, сегодня сидят… Мы едины любовью и верой, Мы едины землей и трудом.

И распахнуты дружеству двери

В наш добротный, устойчивый дом…¹²

Родился сын, но при родах что-то пошло не так. Ираида в больнице, сын в больнице на искусственном питании. Я радостный под окнами, – СЫН РОДИЛСЯ. На мои вопросы, что с Ираидой, врачи затруднялись ответить. Сильное кровотечение, вроде остановили, а как дальше… Сына в окно показывали, этот живой комочек синюшный. Что с ним? Не ест, не хочет и не может есть ту дрянь, что ему совали, и кричит. В результате грыжу накричал. Мне медсестра тайком сказала: «Ты бы его забрал да откормил молочком», – даже дала адрес владельца коровы, – «иначе потеряешь его».

Короче, я украл сына. Помогла медсестра из роддома. Домой привез, предварительно приготовил молоко. Он жадно поел и уснул, а я смотрю на свое чудо, а у него цвет лица меняется, становится нормальным. С больницы ко мне пришли, хотели забрать ребенка. Я им очень популярно объяснил: «Смотрите, какой карапуз. Что, убить хотите? Да я вас здесь кончу. Пошли вон!». Я попросил девочек купить, что надо для ребенка, и они много объяснили, как воевать с ребенком. Я с ним гулял в любую погоду, за молоком бегал в деревню два километра. Туда два км, обратно, коляску с сыном оставлял в коридоре, просил, если заплачет – покачать, не плакал. Через месяц Ираиду подлечили, выписали из больницы. Все заботы возложил на нее. Она уже с моей помощью закончила техникум и работала товароведом. Потом получил однокомнатную квартиру, новострой. Воду подавали из скважины, из крана шла минеральная вода. Не вода, а прелесть, холодная минералка, пьешь и не напьешься. Но нашлась какая-то зараза, и воду стали хлорировать.

стихи Татьяны Кузовлевой.

Первый промысловый рейс в Охотское море, на селедку. Работа по старинке – выметываются триста сетей (сеть пятьдесят на десять метров), после подходят к базам – это «Скала» или «Кавказ», построены в 1908 и 1912 году. Берут бочки двухсотлитровые в трюм и на палубу. Через сутки выборка сетей – стрела опускается на палубу, из механизмов – только брашпиль. Сеть подтягивается к борту, накидывается на борт, вдоль борта становятся моряки и вручную выбирают сеть. Ее перекидывают через стрелу, растягивают, и потом суровые мужики становятся с двух сторон и трясут сеть, вытряхивают рыбу из ячей. С палубы селедку – в бочки, и так триста сетей при любой погоде. Бывает шуба – когда в каждой ячее рыба. Итак, день за днем – триста сетей в воду, выбрали, улов – в бочки, к плавбазе на сдачу, взятие бочек. Путина остановки не терпит. Такой каторги я нигде не встречал. Ее даже нигде не описывали. Пальцы костенеют, не сгибаются, и, чтобы заполнить судовой журнал, ручку вставляешь между пальцами и стараешься писать. Чешуя прилипает к телу, холодно, тяжело, путина, мать ее… Зато на столе такая вкусная, да под пивко и водочку, да. Хорошо и тяжело, когда шуба, а когда голяк – тоска. Я все время спрашивал особенности лова сельди – где, как и при каких условиях и температурах. Все записывал не только на бумаге, но и в мозгу. Теоретическую базу получил, практическую пропустил через горб. На селедку – ни ногой, наелся.

Путина кончилась, идем на переоборудование, готовимся к минтаевой путине. Подошел к другому капитану, у него списывался второй помощник. Предложил себя, хочу получить знания и опыт. Он меня взял. Это очень опытный, грамотный, успешный капитан. Бортовое траление это я уже видел в Мурманске. Наше судно приписали к Японской базе Хойемару.

Работа несколько проще, но свои прибабахи. Трал за борт, выборка, рыбу в трюм. При сдаче водой заливаем трюм, и из трюма – ложкой¹³. Везде нужны навыки, но легче, чем на селедке. Был и трагикомичный случай:

Я третий помощник капитана, вахта с 20:00 до 24:00. Время было около полдвенадцатого, идем с тралом по полынье. Тишина, по горизонту огни судов, большая

Ложка – приспособление для вычерпывания рыбы из трюма (по технологии трюм с рыбой заполняется водой).

деревня – отблески огней на снегу, полная луна, идиллия, тащить еще полчаса. На мосту, у капитанского места иллюминатор открыт, сижу, думаю о своем, покуриваю. Дверь открылась, повернулся посмотреть, кто там – нет никого. Вдруг передо мной возникает пиратская одноглазая рожа в шляпе с пером, ко мне тянется черная рука, и громкий мерзкий крик: «Пиастры! Пиастры!». От неожиданности я вылетел с моста и – в каюту капитана, заикаюсь и пальцем показываю: «Там! Там…». Капитан бегом на мост – тишина, никого нет. Смотрит на меня, сел на свое кресло. «Ну, говори». Сам капитан Рагулин, на сто двадцать-сто пятьдесят кило, мощный мужчина. Я ему начал рассказывать. На мостике скопилось человек шесть-семь. Я сам себе не верил, но рассказывал. Каждый из присутствующих вспоминал случаи, надо мной посмеивались. Со стуком открывается дверь – нет никого. Все невольно обернулись, на дверь смотрят. В окне появилась пиратская рожа, тянется черная рука и мерзкий крик: «Пиастры! Пиастры!». От неожиданности капитан свалился с кресла, отбил копчик, остальные взрослые мужики рванули к двери, на выход, от греха подальше. Дверь стандартная, да и мужики нехилые, к тому же трап крутой вниз. Кто с синяком, кто с вывихом, но когда ломились в дверь, мимоходом задели руль, судно уткнулось в лед, потеряло скорость, трал начал тонуть. Быстро сообразили, начали выбирать трал. Побитые мужики, охая, через силу выбрали трал, вылили улов и – к базе, на сдачу, и к врачу занимать очередь. Как выяснилось, два шутника, старший трал-мастер и трал-мастер, над нами подшутили. Трал для ребенка в Северо-Курильске добыл маску и шляпу на Новый Год. Один отвлекает дверью, второй становится на траловую лебедку и орет. Оба долго светили фонарями за эту шутку.

Тренировки проводили под бортом «Скалы» и «Кавказа», добивались четкой работы с ложкой, только потом переходили на Хойемару. Хойемару отводила ограниченное время на сдачу – типа должны работать быстрее, чуть ли не бегом. Они что, издеваются? Обстановка накалялась. Капитаны объяснили советским представителям – если эти будут дальше себя по-хамски вести, то сдачи не будет. Не поняли. Десять судов в течение двух суток к базе не подходили. Шум дошел до Москвы.

Стали работать по нашим правилам. В 1975 году японцы из минтая делали триста видов продукции. Например, крабовые палочки и конфеты-леденцы. В нашей стране минтай – непромысловая рыба, и вся шла на фарш для зверосовхозов. Это потом дошло до головотяпов – в минтае девяносто процентов мяса и практически нет костей. Что и привлекало японцев. Ледовая обстановка тяжелая, куда опустить трал и где его тянуть – проблема. Помогали плавбазы, транспорта – ходили, делали дороги. С рыбой проблем не было, ее не надо было искать. Стенка триста метров на несколько километров, тогда, казалось, неисчерпаемое Охотское море.

Когда еще лед не встал, я видел нечто. Даже сейчас я, капитан, директор, промысловый капитан-наставник, скажу – так могут только очень опытные, грамотные, с умелым и бесстрашным экипажем. Волнение шестьсемь баллов, высота волны пять-шесть метров, и РС, рыболовный сейнер. В нем нет и сорока метров. Ставит трал, тянет его и выбирает. Чтобы носом выйти на ветер, в волну опускает сто метров якорной цепи. Мне тогда казалось – это безумие, в такой пляске воды, ветра и смерти. Профессионализм побеждал, мелочей в работе нет. Тогда я очень многому научился и понял. По вечерам, если были свободны, играли в карты у стармеха, коротали время между тралами.