Виктор Мартинович – Озеро Радости (страница 9)

— У вас хороший балл, — говорит он напряженно. — И вы были именным стипендиатом. — Он делает паузу и вздыхает, как бы не зная, как произнести то, что ему произнести надлежит. — Но у вас — не минская прописка.

По залу несется вздох. Однокурсники, конечно, знают, что Яся живет в Тарасове, как знают и то, что Тарасово во многих смыслах больше Минск, чем Минск, во всяком случае уж точно больше столица, чем Минск, так как все люди, которые управляют этой страной, продают этой стране и контролируют эту страну, обретаются именно там, в пяти километрах от кольцевой.

— М-да, так вот, с учетом не минской прописки… И большого количества неудовлетворенных заявок из регионов… Которые нашей комиссии надо ведь кем-то закрывать… Мы решили направить вас в город Малыги… Ой, секундочку… Малымыги! Нет, не так: Мал-мы-ги! Это возле Вилейкского района Минской области. Вы поступите там в распоряжение идеологического отдела Малмыжского райисполкома и будете устроены на ту вакансию, которые отдел посчитает нужной.

Над залом несется «О-о-о-о!» Соседка по ряду явственно и отчетливо произносит: «Ну ни хера себе», не позаботившись снизить голоса, а министр опустил голову — он как бы сам понимает, что сказал что-то странное. Ясины ноги продолжают нести ее к проходу, и декан замечает это и обращается прямо к ней: «Все! Спасибо! Садитесь!» Маленькая девочка в Ясе хочет поддаться этому волевому распоряжению и испуганно устроиться в кресло, но что-то, какая-то сила, та самая сила, которая отвечает в нас за формирование характера, толкает ее вперед, толкает, несмотря на то, что уже и министр поднял на нее непонимающий взгляд, и методистка шипит: «Сядьте на место!»

Яся прорывается через такие тернистые чужие ноги, добирается, спотыкаясь, до прохода, вырывается в него, идет, прожигая глазами явно пугающееся пухлое лицо чиновника — он боится, что она вцепится в него ногтями? Ударит? Ведь он наверняка осознает, что, с учетом фамилии, и то и другое сойдет ей с рук. Потому что роли этого вот пухлого бобика и ее папы, чья фамилия стоит за половиной государственных инициатив, включая фонд того, чей портрет висит над сценой, — несопоставимы. Так вот, Яся выходит к сцене, поднимается по ступеням к самой трибуне, наклоняется к министру и, клокоча от бешенства, шепчет ему в лоб: «Это он распорядился? Он попросил? Он?»

И, ничего не видя от ярости, движется через трибуну и выходит парадной дверью, от души шарахнув полотном о косяк и понимая, что в ней что-то изменилось навсегда, навеки, и что так облегчающий жизнь талант возражать молча ей больше недоступен.

В кафе «Лондон» она берет себе генмайча, на два года прощаясь с уютным интерьером, с картонной моделью Вестминстерского дворца, с книгой Туве Янссон, лежащей на буккроссе, с парящими под потолком надувными шарами, со впечатанными барельефами в стену лондонскими такси, увенчанными разноцветными стеклышками вместо фар — теми самыми стеклышками, которые она когда-то собирала в лесной школе. Яся пьет пахнущий болотом и костром генмайча и приходит к грустной мысли, что прощаться с «Лондоном» нужно не на два года, а навсегда, ведь этот город, ее родной город, не терпит, когда что-то хорошее, что-то действительно любимое живет в его центре слишком долго, и она обращается к бармену:

— Можно, я тут у вас поживу? Можно спрячусь от всего мира? Меня хотят отдать в идеологический отдел Малмыжского райисполкома…

Тот соглашается сразу:

— Конечно! Ты можешь жить в корзине воздушного шара. Но там тесно. Так что лучше забирайся в такси — там сзади черный кожаный диван, сможешь спать, поджав ноги.

— Лучше я спрячусь между страницами «Мумми троллей».

Через полчаса она рассчитывается за генмайча и с трудом закидывает на плечо старую сумку «Cobra», в которой папа перевозил клюшки для гольфа, пока не купил полагающийся настоящему джентльмену воловий бэг «Lоuis Vuitton». Длинная и неожиданно вместительная «Cobra» забита до упора, запакован даже рулон туалетной бумаги, взяты пачка макаронов и банка тушенки — на тот случай, если Малмыги оправдают ее худшие ожидания. Яся, щурясь, выходит на стерильный солнечный свет проспекта Франциска Скорины. До автобуса на Вилейку остается полчаса.

Часть вторая

У крашенных в цвета свадебного торта блочных пятиэтажек на Мэйн-стрит Малмыг — всего два этажа. О том, что Яся забралась глубоко, очень глубоко в провинцию, свидетельствует размер телевизионных антенн на крышах: местами эти ветвистые хвощи превышают высоту хибар, на которых стоят. Прием тут плохой, это явно. Здания вросли в палисадники так, будто в Малмыгах у земли большее притяжение, чем в целом по планете. Это сказывается на походке многих малмыжан — она нетвердая с самого утра.

Из Вилейки в Малмыги автобус ходит один раз в день — в девять утра. Яся прибывает в Вилейку из Минска в половину одиннадцатого. В час дня в забитой детьми пиццерии (как будто едят в Вилейке исключительно дети) на ее мобильнике раздается звонок с неопознанного номера.

— Ну как, ты добралась, доча? — как ни в чем ни бывало спрашивает голос отца.

Она молча вешает трубку. После этого сверяется с картой, проходит шесть километров, минуя заброшенные железнодорожные пути, стихийный рынок, где ей то ли в шутку, то ли всерьез предлагают купить поплавковую камеру для карбюратора на ГАЗ-24, минует раскоряченную пушку времен Великой Отечественной войны, когда-то явно бывшую памятником, а теперь скорей выглядящую как трофей, отвоеванный местными гопниками у военных, но так и брошенный на перекрестке, проходит магазин «Нежность», где торгуют чернилами и сигаретами, и оказывается на до такой степени бесперспективной двухполоске, что, при всем отсутствии минимального опыта автостопа, понимает: нужно возвращаться обратно в центр города и искать ночлег.

И тем не менее она пытается поймать машину до Малмыг, и, конечно, ничего не получается — трафика нет, а тот, что есть — какой-то зловредный: едут машины со скотом, молоковозы, где есть место лишь для водителя и экспедитора (в первом остановившемся молоковозе ей это сообщает экспедитор, во втором — водитель; третий молоковоз не останавливается, так как оказывается возвратившимся на маршрут первым), едут редкие легковушки, которые шарахаются от нее так, будто она Плачка. В девять, запылившаяся, как деревенская кошка, она возвращает себя и груженую сумку «Cobra» в центральный парк, вскрывает банку тушенки с гранатным кольцом на крышке, пытается есть тушенку, сделав из крышки ложку, ранит губы, выкидывает банку, возвращается в пиццерию, обнаруживает, что вместо детей на закате пиццерию захватили алкаши, и поэтому тут с восьми не готовят пиццу, есть только сомнительные бутерброды и еще более сомнительный чебурек, съедает второе, подавляет желание взять сто водки, чтобы не умереть от острого пищевого отравления, отбивается от желающего познакомиться водителя такси, который про себя сначала сообщает, что он водитель такси, и лишь затем имя, — как будто водитель такси — самая престижная работа в Вилейке, которую за два часа можно пройти пешком. Наконец абсолютно измученная, овеваемая ароматом чебурека и оставляющая за собой пыльные следы на потемневшем ночном асфальте, она возвращается к вокзалу, планируя поспать в зале ожидания, и обнаруживает, что вокзал заперт на ночь, с 23.00 до 6.00 — как раз чтобы в нем не отирались такие вот сомнительные бомжары, как она.

Она устраивается на лавке за вокзалом, мгновенно засыпает, ее будит холод через два часа, она расстегивает куртку, надевает все теплые вещи, которые при ней были, испытывает острое желание устроиться в самой сумке, как в спальнике, и так дотягивает до шести, после чего перемещается внутрь вокзала и дремлет на пластиковых стульях, в окружении суетливых отъезжающих.

В Малмыги она прибывает в половину одиннадцатого: за те сутки с небольшим, которые потребовались, чтобы преодолеть сто двадцать километров, она могла бы долететь до Нью-Йорка или Джакарты, переместившись в соседнее полушарие или за экватор.

Плохо соображая после полной тревог и холода ночи, она спрашивает у прохожих, где находится райисполком, и от нее снова шарахаются: как можно идти по Мэйн-стрит Малмыг (конечно, называется она Советская) и не знать, где находится райисполком? Через десять минут она подходит к свежепостроенной церкви, в которой стрельчатые готические окна соседствуют с византийскими куполами, а барочные витые колонны опираются на ренессансные арочки — архитектор, не иначе из местного ДРСУ, объединил все известные ему стили буквально в одном фасаде. По церкви она понимает, что уже близка и вот-вот выйдет к памятнику Ленину, и он действительно оказывается рядом, да что там — сразу за.

Исполком — точная копия минского горисполкома: такой же серый советский функционализм, за одним исключением — четыре этажа здания куда-то делись, возможно ушли под асфальт в связи с уже упомянутой проблемой усиленного притяжения. Над поверхностью Малмыг торчат два ряда окон и огромный флагшток с государственным флагом, по всей видимости тоже играющий роль антенны, транслирующей — нет, не телевизионный сигнал, а стабильность, порядок или что там еще может быть транслируемо через государственные флаги.