Виктор Малашенков – Последний Хранитель порога (страница 2)

Лев поставил лапшу на стол.

Встал.

Прошёлся по квартире, заглянул в ванную, проверил окна. Всё закрыто. Никого. Тихо. Шёпот прекратился так же внезапно, как начался — словно кто-то нажал на паузу.

— Магний и витамин Д, — сказал Лев вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

Лёг спать в одиннадцать. Проснулся в 3:17. Лежал в темноте, считая секунды и думая о двери из сна. Потом задремал снова.

А когда утром встал и пошёл на кухню поставить кофе — на подоконнике сидела кошка.

Чёрная. С жёлтыми глазами, которые смотрели на него с выражением, которого у кошек быть не должно. Не «покорми меня». Не «я просто сижу». А примерно «ну наконец-то, я уже заждалась».

Окно было закрыто.

Выбор без выбора

Лев смотрел на кошку. Кошка смотрела на Льва.

Так прошло примерно сорок секунд — Лев знал точно, потому что машинально считал. Старая привычка аналитика: когда не понимаешь ситуацию, хотя бы измеряй её.

— Ты не можешь здесь быть, — сказал он наконец.

Кошка моргнула. Медленно, с достоинством, как моргают существа, которые слышали подобное заявление уже несколько сотен раз и каждый раз находили его одинаково неубедительным.

— Шестой этаж, — добавил Лев, на случай если кошка не поняла аргумента с первого раза. — Окно закрыто. Это физически невозможно.

Кошка зевнула. У неё были очень белые зубы и очень розовый язык — всё остальное оставалось подчёркнуто чёрным, включая усы, что само по себе было некоторой генетической аномалией. Потом она спрыгнула с подоконника на пол, прошла мимо Льва, задев его лодыжку хвостом, и уселась у кофемашины.

Это был, пожалуй, самый красноречивый намёк из всех, что Лев получал в своей жизни.

Он сварил кофе. Поставил вторую чашку — на пол, рядом с кошкой, потому что в холодильнике не было молока, а предлагать кошке чёрный эспрессо казалось жестоким. Кошка посмотрела на пустую чашку, потом на Льва, потом снова на чашку — с таким выражением, что Лев почувствовал себя официантом, перепутавшим заказ.

— Извини. Молока нет.

Кошка вздохнула. Натурально, по-человечески — медленный выдох через нос с опусканием ушей. Потом встала, прошла в гостиную и запрыгнула на диван.

Лев сел напротив, обхватил чашку обеими руками и уставился на незваную гостью.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим.

Он был аналитиком. Его работа состояла в том, чтобы принимать необъяснимые данные и искать в них повторяющиеся ситуации. Имеющиеся данные: кошка на закрытом шестом этаже, многие недели нарушенного сна, шёпот в пустой квартире, зеркала с задержкой. Повтор пока не просматривался, но Лев чувствовал — он где-то рядом. Как ответ в задаче, который уже почти виден, но ещё прячется за углом.

— Ты что-нибудь знаешь про мои сны? — спросил он.

Кошка посмотрела на него долгим немигающим взглядом.

— Про дверь?

Левое ухо кошки слегка повернулось. Один градус. Может быть, два.

— Понятно, — сказал Лев, хотя ничего не было понятно.

Он допил кофе, принял душ, оделся — кошка наблюдала за каждым его движением с той непрерывной сосредоточенностью, которая у людей считалась бы неприличной, а у кошек почему-то называется «характером». Лев попытался работать. Открыл ноутбук, вызвал рабочий интерфейс, уставился в таблицу с данными о потребительских запросах клиента из пищевой промышленности.

Данные смотрели в ответ совершенно бессмысленно.

Кошка запрыгнула на стол и села прямо на таблицу. Точнее — на проекцию таблицы, потому что ноутбук был голографическим, и физически она сидела на столешнице, но визуально — прямо поверх столбца с показателями третьего квартала.

— Это не поможет, — сказал Лев.

Кошка положила лапу на его запястье.

И вот тут произошло то, чего Лев не ожидал.

Не потому, что лапа была тёплой — хотя она была неожиданно тёплой, почти горячей. И не потому, что прикосновение было странным по текстуре — гладким и одновременно как будто слегка вибрирующим, как провод под напряжением. А потому что в момент прикосновения Лев совершенно отчётливо увидел — не вспомнил, не представил, а именно увидел — ту самую дверь.

Не во сне. Наяву. Прямо перед собой, поверх голографической таблицы и кошки, и стены с полкой книг. Дверь стояла в его гостиной как ни в чём не бывало — огромная, тёмная, с узорами из металла, которые он столько раз пытался запомнить и не мог. Теперь он видел их отчётливо: не просто орнамент, а что-то функциональное, как плата управления, как схема. Каждая линия шла куда-то и что-то означала.

Видение длилось секунды три. Потом кошка убрала лапу — и дверь исчезла.

Лев долго смотрел на пустую стену.

— Ладно, — сказал он наконец голосом человека, который принял решение, которое ему не нравится, но деваться некуда. — Ладно. Что мне нужно делать?

Кошка спрыгнула со стола. Подошла к входной двери. Обернулась.

— Выйти? — уточнил Лев.

Кошка не ответила — она была кошкой, и разговорный жанр был явно не её форматом. Но смысл был ясен.

Они вышли.

Морра вела его через город. Не быстро — она шла впереди, иногда останавливалась, чтобы Лев успел перейти дорогу или не налетел на автоматический столб уличного освещения, который выдвинулся некстати. Лев шёл за ней и думал, что со стороны это, должно быть, выглядит совершенно нормально: человек гуляет с кошкой. В XXII веке люди гуляли с кем угодно — с собаками, с роботизированными питомцами, с голографическими компаньонами. Кошка была даже как-то консервативно.

Странности начались на набережной.

Лев увидел их краем зрения сначала — тени, которые падали не туда. Потом — рябь на воде, которая шла против ветра. Потом — мужчина в пальто, который стоял у парапета и смотрел в реку. Ничего особенного, если бы не одно: сквозь него просвечивал фонарь.

Лев остановился.

— Это... нормально? — спросил он у кошки.

Морра обернулась. Посмотрела на мужчину у парапета. Потом на Льва. В её взгляде читалось что-то, что у людей называется «ну вот, началось».

— То есть раньше я этого не видел, — сказал Лев. — А теперь вижу. Потому что ты что-то со мной сделала.

Кошка отвернулась и пошла дальше.

— Отличная коммуникация, — пробормотал Лев и пошёл следом.

Они шли ещё минут двадцать. Город постепенно менялся — умные фасады сменились обычными, потом старыми, потом совсем старыми. Лев понял, что они забрались в один из тех районов, куда реновация ещё не добралась — или добралась, но передумала. Здесь пахло сыростью и старым камнем, и фонари светили не умным белым светом, а желтоватым, тёплым, почти историческим.

Морра остановилась у облупленной стены.

Лев остановился рядом. Посмотрел на стену. Обычная стена. Потрескавшаяся штукатурка, старый кирпич, пятно от когда-то висевшей вывески.

— И?

Кошка села и стала смотреть на стену с таким сосредоточенным видом, что Лев тоже поневоле уставился туда же.

Сначала ничего. Потом — что-то. Едва заметное дрожание воздуха у поверхности, как марево над разогретым асфальтом, только холодное. Лев шагнул ближе. Дрожание усилилось. Он протянул руку — и пальцы ощутили что-то вроде сопротивления там, где никакого сопротивления быть не должно. Как будто воздух здесь был чуть другим. Чуть более настоящим, что ли.

— Что это? — спросил он.

И тут произошло то, чего он совсем не ожидал.

Он произнёс слова.

Не по своей воле — или, скорее, по своей, но не осознанно. Они просто вышли, как выходит имя знакомого человека, которого неожиданно встречаешь на улице — раньше, чем успеваешь подумать. Короткая фраза на языке, которого он не знал. Шесть или семь слогов, жёстких, как удар кулаком по столу.

Стена дрогнула.

Лев отшатнулся. Посмотрел на свою руку — пальцы слегка светились. Бледным, почти незаметным светом, который, впрочем, был совершенно однозначным.

— Что. Это. Было?.. — произнёс он по слогам.

Морра смотрела на него. В её жёлтых глазах читалось что-то сложное — не удивление. Удивления не было. Было что-то похожее на облегчение, перемешанное с чем-то, что Лев не умел назвать, но что ему не понравилось.