Виктор Малашенков – Последний Хранитель порога (страница 18)

Он двигался по структуре Порога — от трещины к трещине, от маленькой к большой, учась по ходу. Каждая была немного другой: где-то паттерн забыт, где-то — намеренно нарушен снаружи, где-то — истончён до предела многовековой нагрузкой. Каждая требовала своего подхода. Лев искал его — и находил, потому что у него был правильный инструментарий и потому что рядом была Морра, которая знала эту структуру снаружи лучше, чем кто-либо.

— Ты видишь это место? — спрашивал он.

— Вижу. Это старое повреждение. Первое обрушение, триста лет назад.

— Что тогда произошло?

— Носитель отказался в последний момент. Порог схлопнулся частично. Это место никогда не восстанавливалось полностью.

— Теперь восстановится.

Он работал.

Время текло — Лев не знал как именно, сколько прошло снаружи. Минуты? Часы? Здесь это не имело значения, и он перестал отслеживать. Была только работа — конкретная, понятная, почти знакомая. Найти, понять, восстановить. Найти, понять, восстановить.

Между делом они разговаривали.

Не о Пороге — о разном. Лев спрашивал о том, о чём не успел спросить снаружи: как это — быть снаружи семь веков. Видеть, как меняется мир, как рождаются и умирают цивилизации, как то, что казалось вечным, оказывается временным. Морра рассказывала — теперь без усилий, теперь словами, и слова у неё были другими, чем те, которые она выдавливала из себя в квартире. Богаче. Точнее. Как будто без формы кошки её язык тоже изменился.

— Ты видела Петербург, когда его строили? — спросил Лев, работая с очередной трещиной.

— Видела. Он тогда назывался иначе.

— Красиво было?

— Мокро, — сказала Морра. — Болота. Много болот. Но люди, которые его строили — они верили, что это будет что-то важное. Это было красиво само по себе.

— Вера в то, что делаешь что-то важное.

— Да.

— Ты верила в это — семь веков?

Долгая пауза.

— Не всегда, — сказала Морра честно. — Были периоды, когда я не верила ни во что. Просто делала, потому что нельзя было не делать.

— Это тоже вера, — сказал Лев. — Просто другая форма.

— Ты философствуешь, пока чинишь ткань реальности.

— Это называется многозадачностью, — сказал Лев. — Ценный навык.

Морра что-то сделала — не смех, здесь не было смеха, но что-то функционально эквивалентное ему. Тепло с оттенком иронии.

— Ты первый хранитель, который шутит изнутри Порога, — сказала она.

— Надеюсь, не последний.

Он двигался к главной трещине — той, что была в переулке снаружи. Через неё он вошёл. Она была самой большой, самой сложной, самой многослойной. Лев чувствовал её давно — с момента входа, как чувствуешь основной шум в аудиозаписи поверх всех остальных.

Подошёл.

Остановился.

— Это долго, — сказал он. — Это не удастся быстро закрыть.

— Нет, — согласилась Морра. — Это главный разлом. Он формировался с момента гибели ордена.

— Что мне нужно сделать?

— То же самое, — сказала она. — Но больше. И глубже. Тебе нужно вложить в неё не часть силы — основание. Ту часть, на которой держится всё остальное.

— Что это значит практически?

— Это значит — намерение, — сказала Морра. — Не действие, не силу. Намерение остаться. Не «я закрываю Порог» — «я здесь, потому что выбрал быть здесь». Намерение присутствия, а не намерение действия.

Лев стоял перед главным разломом и думал об этом.

Намерение присутствия.

Он — Лев Серов, аналитик данных, двадцать восемь лет, Петербург, лапша из пакетика и таблица с «3:17» в телефоне. Он — информационный след Кастиэля, последнего внутреннего хранителя, который семь веков держал и не выдержал. Он — человек, который три недели назад не знал, что такое Порог, а сейчас стоит внутри него и собирается остаться навсегда.

Навсегда.

Он примерял это слово — как примеряют вещь, которая слишком большая для примерочной: не надеть полностью, только приложить к себе и посмотреть в зеркало.

— Морра, — сказал он.

— Да.

— Снаружи сейчас открыто окно уязвимости. Сколько у нас времени?

— Я не знаю точно. Несколько минут. Может быть — больше, если охотники ушли.

— Охотники ушли.

— Тогда больше. Но — конечное время.

— Понятно.

Он смотрел на разлом.

Разлом смотрел в ответ — и в этот раз в нём не было ни соблазна, ни угрозы. Просто — место, которое нужно закрыть. Работа.

Лев вспомнил детей с светящимся шаром на тротуаре — субботнее утро, звонкие голоса, абсолютная незащищённость и абсолютная уверенность в том, что мир вокруг незыблем. Вспомнил рекламный дрон над мостом: «Научитесь быть здесь и сейчас». Вспомнил Морру на подоконнике — маленькую, чёрную, с жёлтыми глазами и надеждой, которую она несла семь веков и берегла как последнее.

Вспомнил Кастиэля у горящей башни.

Не с осуждением — с пониманием. Теперь — с полным пониманием.

— Я понимаю тебя, — сказал он тихо, не Морре. — Теперь понимаю. Ты был один, и ты устал, и ты нашёл выход — единственный, который мог найти. Это не было предательством. Это было пределом.

Тишина внутри Порога.

А потом — что-то. Не голос, не образ. Что-то тоньше: как будто часть его, которая носила имя Кастиэль, чуть изменилась. Не исчезла — изменилась. Стала легче. Как будто она несла что-то, что наконец положила.

— Ты свободен, — сказал Лев. — Иди.

И эта часть — тихо, без драмы, без прощания — ушла.

Лев стоял один. Чувствовал себя собой. Только собой — без наложения чужого следа, без фонового имени за левым плечом. Просто Лев Серов. Аналитик данных.

Который выбрал остаться.

— Морра, — сказал он.

— Здесь, — сказала она.

— Ты всё ещё здесь.

— Я часть структуры, — сказала она. — Ты — внутри структуры. Ты сам это сформулировал.

— Значит, мы рядом.

— Рядом, — согласилась она. — Всегда.

— Хорошо, — сказал Лев.