Виктор Лопатников – Ордин-Нащокин. Опередивший время (страница 24)
Сколь ни велики были государственный смысл и значение статей Уложения, на деле государственная власть продолжала жить и действовать так, как считала нужным, в духе устоявшихся традиций и неписаных правил, то есть по своему усмотрению, без оглядки на закон. В силу этих причин реакция народа на очередную «царскую затейку» не заставила себя долго ждать. Самые драматические события произошли в Пскове и Новгороде. Протестные выступления их жителей, начавшиеся в феврале 1650 года, вписаны в отечественную историю как «псковский гиль», то есть бунт. Что же послужило его поводом? По Столбовскому миру 1617 года в землях, уступленных шведам (Ингерманландии и Карелии), оставалось проживавшее там русское население. Договор обязывал царя возвращать тех беглых крестьян, кто покидал насиженные места. Таких было немало среди тех, кто противился обращению в лютеранскую веру — это были не только русские, но и карелы, ижорцы и другие местные жители, ставшие к тому времени православными.
Исход из северо-западных областей продолжался более трех десятилетий, однако самодержцы, и Михаил, и Алексей, сочувствуя соотечественникам и исходя из их преданности вере, не спешили водворять перебежчиков на места их прежнего проживания. Проблема, нарастая, постепенно приобретала острый характер. Миграция местного населения вела к запустению территорий, к упадку хозяйственной деятельности из-за оттока сельского производителя, давала повод шведам предъявлять претензии. Нарастали угрозы нового военного конфликта с целью не столько территориальных захватов, сколько возвращения беглых крестьян. Давление шведов все более сказывалось на и без того осложненных торгово-хозяйственных связях Московии с заграницей, проходящих через Балтику. Шведы перехватывали суда, идущие с грузами из Европы на Русь и обратно. Об этом свидетельствует документ, обнаруженный в шведских архивах — доклад одного из эмиссаров, обеспечивавшего надзор за положением дел на захваченных Швецией русских территориях. В нем он, в частности, докладывает об эпизоде с судном, следующим из Любека с грузом для Московии. Оно было перехвачено шведской корабельной охраной. Русским представителем, добивавшимся возвращения и груза, и судна, выступал псковский уполномоченный Афанасий Ордин-Нащокин. Настойчивость и упорство русского переговорщика доставили шведу немало хлопот, о чем он не преминул упомянуть в докладе начальству.
Становилась все более очевидной неизбежность новых попыток Руси вернуть под свою юрисдикцию утраченные в ходе Смуты территории, а вместе с ними и свободу осуществления торгово-экономических связей с европейскими партнерами. Шведы, стратегически оценивая обстановку на предполагаемом театре военных действий, пришли к выводу, что исход возможной войны мог зависеть не только от численности войска, его вооружения и искусства военачальников, но и от возможности снабжения многочисленной армии на протяжении длительного времени. Восполнять нехватку провианта и фуража, особенно в условиях затяжной войны и плачевного состояния дорог, приходилось из того, что находилось на месте. Провиантские обозы, состоявшие из четырехколесных подвод, сковывали войска, делали их маломаневренными, уязвимыми. Прокорм воинских частей, как правило, происходил за счет местного населения, проживавшего в окрестностях мест, где велись военные действия. Опустошая закрома, выводя из приграничья зерновые ресурсы Пскова и Новгорода, шведы тем самым не столько возмещали недостающие продовольственные ресурсы, сколько понижали угрозу возможного вторжения сюда русских войск. В то время Швеция вела затяжную войну в Польше, и опасность возникновения второго фронта была для нее вполне реальна. В силу этих обстоятельств шведы усилили давление на Московию. Их уполномоченные стали предъявлять ультимативные требования. «Зерновая затейка», инициированная шведами, отодвигала угрозу возникновения войны с Русью по меньшей мере на год-два.
Со стороны Московии не нашлось лучшего решения, чем согласиться компенсировать Швеции потери, вызванные оскудением брошенных русскими перебежчиками земель. Были высчитаны суммарный эквивалент возможного возмещения ущерба и способы его покрытия. Выплачивать отступные шведам предполагалось поэтапно, как деньгами, так и товарами. В ходе длительного торга был согласован первый транш, который покрывался деньгами и зерном. Из царских резервных амбаров Пскова предполагалось отправить в Швецию 10 тысяч четвертей пшеницы и ржи. Трудно судить, могла ли эта акция получить у населения поддержку, будь она широко предана гласности, терпеливо обоснованна и разъяснена. Но власть решила действовать директивным путем, тайно; подготовить общественное мнение никто и не думал.
Когда в народе стало известно по поступившей псковскому воеводе Никифору Собакину царской грамоте, в которой предписывалось отпустить в Швецию зерно из царских хлебных хранилищ, 27 февраля в городе начались волнения. Небольшая инициативная группа обратилась к архиепископу Макарию с просьбой уговорить воеводу не отдавать хлеб, пока к царю не поступит их челобитная. Вызванный на разговор к митрополиту Собакин в категорической форме в ответ заявил: хлеб шведам будет отдан немедленно, а «кликунов» перепишут, и «будет им за то опала». Эта угроза лишь усилила протесты. Как всегда, началось с шума, а продолжилось стычками «стенка на стенку». Между тем призыв не давать «немцам» хлеба стал овладевать все большим числом людей. Фигура Морозова и после Соляного бунта зловещей тенью продолжала нависать над всем, что исходило из Москвы. Не ослабевала молва о том, что молодой царь по-прежнему окружен недобрыми «немцами» из тех, кому благоволил ближний боярин. К этому приспело сообщение: некий «немец» везет казну из Москвы — то была денежная часть русских отступных по уговору со шведами.
Шведский уполномоченный, который их вез, был схвачен толпой и едва не убит. Чтобы спастись, он сослался на Федора Емельянова: этот зажиточный купец, доверенное лицо Москвы, выполнял функции регионального полпреда в торговых и иных деловых связях Руси с заграницей. У него хранились не только служебная переписка, но и некоторые товары, принадлежавшие госказне. Емельянову поручили докупить у населения недостающую часть зерна для расчета со шведами. С ним сотрудничали представители местной власти, среди которых был и Ордин-Нащокин. В доме Емельянова, которого посчитали виновником «воровства», обнаружили относящийся к делу документ — записку, которая оканчивалась словами:
Сходным образом развивались события в Новгороде. Здесь нехватку резервов власть вынуждена была восполнять скупкой хлебных излишков у населения. Торг с крестьянами проходил под диктовку уполномоченных по заниженным ценам. У населения возникли панические настроения, поскольку принадлежавшее им зерно шло не только на пропитание, но и на прокорм скота и винокурение, то есть изготовление спирта. Призыв властных людей к населению не препятствовать заготовке зерна в целях погашения госдолга, удержаться от неумеренной скупки хлеба, чтобы не вызвать его нехватку, породил новую волну слухов, взвинчивание цен, ажиотаж на рынке. Молва об идущей к «немцам» государевой казне породила у новгородцев желание ее перехватить. Под руку подвернулся, как уже потом стало ясно, оказавшийся ни при чем датский посланник Граб. Он, остерегаясь неприятностей, решил следовать через Новгород ночью. Этот «немец» также был избит и ограблен. Бунтовщики разгромили официальные учреждения, избили нескольких чиновников и даже митрополита Никона, что для религиозного населения того времени было особенно дико. Любопытно, что в своем докладе царю Никон не коснулся причин того, что послужило поводом вымещения на нем ярости бунтовщиков. Вероятнее всего, дело заключалось в том, что митрополит, недавно назначенный в Новгород, стал разворачивать там свою кабацкую реформу.
Пьянство, о котором и в XXI веке говорят с тревогой, уже тогда воспринималось как национальное бедствие. И до Алексея Михайловича, и после него производство спиртного выступало как осуждаемый, но ничем не заменимый социально-бытовой и бюджетообразующий фактор. В критические моменты русской истории оно помогало гасить общественную напряженность, а производство и продажа спиртного, как ничто другое, пополняли растущие бюджетные потребности. В Новгороде Никон, поддержанный молодым царем, выступил зачинателем мер, на первый взгляд актуальных, но оказавшихся весьма несвоевременными. Позже, начиная с 1652 года, кабацкая реформа будет распространена им на всю Московию, но уже в Новгороде и в Пскове она не замедлила сказаться на общественной атмосфере, на населении, выбитом событиями из колеи, из привычного образа жизни. Ограничения коснулись как производства, продажи, так и потребления вина, особенно в престольные праздники, что еще более усугубляло копившееся раздражение, когда заходила речь о власти и ее деяниях.