Виктор Лопатников – Даниил Гранин. Хранитель времени (страница 58)
Книги тихо покидают нашу жизнь. Освобождают книжные шкафы. В квартирах, в библиотеках. А Министерство культуры вообще обрадовалось. Министерство, очевидно, вполне устраивает блестящая идея — стоит постепенно закрывать библиотеки в поселках, малых городах. Сразу как гора с плеч, сколько жалоб на низкие зарплаты, на бедность, на скудное пополнение новой литературой. Уговорили. И началось избавление. Пошло успешно, никакое другое решение так гладко не выполнялось. Культура в России была подвижницей только при царе».
«Зная, что я неплохо разбираюсь в поэзии, Даниил Александрович неожиданно предложил мне выступить с чтением стихов в знаменитой «Бродячей собаке», недавно восстановленном литературном кафе Серебряного века. Я, конечно, отбивался как мог, но от него было не так просто отбиться — он настоял на своем и сидел рядом все время, пока я читал. Он любил стихи — особенно Пушкина, Лермонтова, Блока. Из современников — Давида Самойлова, хоть однажды и поссорился с ним в Доме литераторов. Как он рассказал мне, они разошлись во мнениях по какому-то вопросу, Самойлов стал грубить, проявил агрессивность и дело чуть не дошло до рукоприкладства. Но в итоге всё кончилось мирно, и они остались хорошими знакомыми».
«Что особенно запомнилось, так это купания в озере Красавица. С нами были тогда Гранин, академик Лихачев, скульптор Ястребенецкий. Там при озере две достопримечательности: дюна, высокая, золотым песком ниспадающая к воде, и туалет типа сортир — его, чтобы не губить поляну, соорудили писатели, живущие в Комарове. Судьба его многострадальна. Туристы-дикари время от времени разбирали на костер для шашлыка, местная интеллигенция возводила вновь, наконец обшили жестью. Узнал я это от Гранина, с кем столкнулся у входа, если так можно сказать, туалета. Я разглядывал похабные надписи на его дверях. «Да, — произнес я, — вот приметы культурной столицы». Писателя, вижу, покоробило. Помолчав, говорит: «Не вырубишь топором… Но вглядись — здесь между похабенью кое-что есть. Смотри: партия, дай порулить… далее приписка — заведешь в болото. Кумарин-барин… приписка: ночной директор… приписка: бандит. Собчак — пижон-Питер пропит… Страна дураков… приписка: еще каких… Ваучер в жопу… приписка: не лезет…» Писатель далее мне и говорит: «Вдумайтесь, где здесь правда, что истина. Перед нами Будка гласности». Потом нам обоим стало неловко за этот неуместный разговор. Отводили глаза…»
«Дорогой Даниил Александрович!
Ночью вернулся из Петербурга, а сейчас, утром, сел за стол, чтобы написать Вам письмо, даже, пожалуй, исповедь, и, прежде всего, выразить признательность за все, чем одарили меня не только и не столько Университет профсоюзов, дав мантию и оказав честь, сколько — Вы…
Всю обратную дорогу листал и перечитывал Вашу книгу с чудесным названием «Интелегенды». Вот уж неологизм, заостренный до уровня иглы, колющей в самую душу. Легенд много, смысла мало! А я еще люблю фразу из старого фильма, но фразу вечную: «Говорителей много, делателей мало!»
Дорогой Даниил Александрович, и зачем же я все это Вам именно пишу? Да только затем, что мне хочется и Вас в ответ хоть малость ободрить тоже. Вы на 5 лет моложе моей мамы, и на 10 — отца, которых нет, и я испытываю к Вам, хотя сам далеко не молод, какое-то необъяснимое сыновнее чувство. Вы о себе и своем поколении сказали очень многое своими книгами. Может, Вам кажется — все сказали. Но одного не сказали просто по природе вещей, наверное. Вы были — и есть — поколением, вынесшим войну, и поколением, шедшим перед нами. Понимаете? Это, конечно, всегда так: одно, старшее племя, живет впереди младшего, понятное дело. Но — вы были нашей защитой, мы прожили — и живем — за вашими спинами, если хотите, но коли новые генерации это не очень сознают, отдаваясь этой самой природе вещей, то
Вы — перед нами. Вы нас защитили физически и духовно, а это-то посложней. Словом — вы впереди, и мы долгое время выглядывали из-за ваших спин и вы нас прикрывали, вот что я хочу заметить.
Однако если говорить о поколении, вы давно-давно нуждаетесь в особом к себе отношении, в любви особого порядка, однако этого не происходит. Глубокая историческая ошибка, что во главе страны в свое время не стал кто-нибудь из поколения детей войны, из тех, кто «за вами», из тех, что смог бы истинно, без фальши и «социальных проектов»
Словом, Даниил Александрович, я Вас нежно и душевно благодарю, а обнимая Вас, обнимаю все Ваше поколение, родное, близкое мне, мною понимаемое и любимое, и меня, как одного из детей своих, любящее и жалеющее. Именно так я понял — в их глубине — Ваши добрые слова на церемонии.
Однако есть еще одна подробность — какого-то чудесного обновления и наполнения новым чувством нашего старого знакомства. Случилось что-то пока мне до конца не понятное, но крайне приятное и дорогое. Я никогда не забуду, как года полтора назад на приеме в «Европе», когда я стоял, склоняясь к какому-то блюду у «шведского» стола, Вы мне постучали рукой в спину, как в дверь, и сказали: «Альберт, а я ведь сразу и не понял, что это ты!»
Дверь тотчас растворилась, и я всей душой — с тех слов! — повернут к Вам, и Вам внимаю. Мне очень приятно, что всякий раз, когда я звоню, Вы меня всегда встречаете приветливой фразой: «Я очень рад, что ты мне позвонил». Я благодарен Вам за понимание Лихачевского «Заветного», явного обновления Дмитрия Сергеевича, возвращение его новым генерациям, может быть, даже просто явление его им, потому что старые детгизовские «Письма о добром и прекрасном», составленные им самим, по понятным причинам, среди которых его скромность, не позволили ему явиться к детям в его мудрой детскости, откровенности и открытости. Я рад, что Вы безоговорочно поддержали этот проект, который ведь и на меня-то упал откуда-то сверху, враз, в одну ночь, а теперь «во весь экран» стоит идея — надо бы создать целую серию книг для школы с одним названием «Заветное», но авторов разных — чтобы возник золотой ресурс развития и воспитания: понятное детям —
Даниил Александрович, знайте, что в Москве у Вас есть один человек — не соратник, не почитатель, хотя и то, и другое тоже — но Ваш старый сын или очень младший брат. Поклон Вам. Если Вам будет нужно, только скажите. Я чту Вас как член восточной семьи — у семей западных почтение носит внешний характер или вообще выродилось. Простите за длинную исповедь. Храни Вас Господь».
«Был рад твоему письму, это ныне такая редкость — непосредственность чувств, полная распахнутость. Чего мы всегда стесняемся, боимся предстать слабыми, одинокими, так же, как боимся сказать, что счастливы, довольны, что благодарны судьбе.
Вот ты справедливо пишешь о неблагодарности. Это наше свойство, унаследованное от советской жизни. Однажды на юбилее известного биолога Юрия Полянского после всех похвал в его адрес выступил юбиляр. Он сказал, что принято благодарить партию и правительство за всё, он тоже, вроде, должен был бы, хотя и та и другая организации причиняли ему, в основном, неприятности. Нет, всем хорошим он обязан своим родителям, отцу и матери.
Помню, как эти простые, естественные слова поразили меня. Смелостью. Очевидностью. В самом деле, мы ждем благодарности, требуем ее, а приносим ее тем, кто не заслуживает, так, на всякий случай.
Душа хочет благодарности. Покойная жена научила меня — после гостей, если было тебе приятно, позвони, поблагодари. Действительно, это так легко, и так дорого ценится, люди старались, готовили, позвони назавтра, скажи доброе слово. Существует культура благодарности. У нас заменяют ее медалями, орденами. Вешают их с казенной улыбкой, суют положенную гвоздику и привет.
Никто мне ни разу не выразил благодарность за создание первого в России Общества Милосердия. Никто — это я о начальниках. Сколько раз я твердил себе — не нуждаюсь, не ради них старался. Приводил себе в пример Итальянское Общество Милосердия, где помощь больным, бедным, несчастным членам общества оказывают в масках, анонимность — их правило: «Знает только Господь о моих заслугах». Много аргументов есть, и все равно хочется, чтобы тебе сказали спасибо. Религиозным людям в этом смысле легче.
Есть еще одна, может более серьезная сторона этой темы — участники войны. Все шестьдесят лет после Победы они (вернее — мы) испытывали всё растущую горечь от неблагодарности власти. Мой комбат, он кончил войну полковником, ни разу (!) не получил приглашения на праздник Победы. До самой смерти никто, кроме нас, однополчан, не сказал ему доброго слова, не спросил, в чем он нуждается, чем помочь. Я говорил ему, да и себе, мы воевали не ради квартир, больших пенсий, санаториев, всё так, но хочется, чтобы кто-то под конец жизни сказал тебе — не зря, брат, ты претерпел столько. Получаем отпечатанные миллионным тиражом приветствия президента. Наконец-то. Но боже, как это холодно, казенно.