Виктор Лопатников – Даниил Гранин. Хранитель времени (страница 37)
Потом попросили Булата спеть. В те годы он пел на домашних застольях охотно, без всякой принуды. Его пение никак не вязалось с тем политическим уксусом, каким мы потчевали друг друга. Не вязалось, но помогло увидеть все наши споры с высоты грусти и прелести скоротечной жизни.
О песнях Окуджавы написано и будет написано еще много. Ныне уж не понять, почему не стихи, не тексты, а именно его песни, его исполнение так нравилось одним и раздражало других.
Начальство особенно. И многих поэтов. Я помню, как резко отзывался о нем Александр Прокофьев, поэт, несомненно, талантливый, не обойденный и славой, и почетом. За ним и другие, и помоложе, и из фронтового поколения. Ревность прикрывали упреками в эстрадной профанации поэзии, мол, заигрывает с публикой, ищет популярности. То были единственные годы нашей истории, когда начальство «знакомилось» со стихами. Поэзия Окуджавы вызывала у идеологов тревогу за то, «как ее поймут?». Они всегда беспокоились за подтекст. Его песни каким-то образом меняли краски жизни, видели на небесах, созвездиях, совершенно иные фигуры.
— Шансонье, шансонетки, — презрительно цедил Прокофьев.
Песни Булата не нуждались в переизданиях, в тиражах, в издательских планах.
Было впечатление, что Булат ничего и никого не боится. Мне нравилась эта фронтовая бравада, быстро утраченная нами в гражданской жизни.
Как-то в Париже мы с ним отправились в магазин русской книги, кажется Ельчанинова. Нас, конечно, особенно Булата, приняли радушно, провели вниз, в подвалы. Стеллажи были заполнены белоэмигрантской литературой и самиздатом. Тысячи и тысячи книг. Это было пиршество запрещенной у нас русской литературы. Комплекты журналов, издаваемых с двадцатых годов в Европе, в Штатах, мемуары, история, русские философы, наши авторы — от Белинкова, Авторханова, Раскольникова до Замятина, Шмелева, Розанова. Переводы на русский Оруэлла, Каутского, Коэна…
Нам сказали, что мы можем брать сколько угодно и бесплатно. Книги о Ленине, Сталине, сочинения Карсавина, Лосского, Бердяева, Степуна, Леонтьева…
Мы упивались этим богатством. Листали, показывали друг другу, уходили все дальше в глубь книгохранилища. Нас нашел бледный молодой человек, представился — племянник Бориса Зайцева. Понизив голос, предупредил, что в магазине есть сотрудники КГБ, они доложат, какую литературу мы взяли, чтобы мы были готовы к досмотру на границе.
Булата это развеселило. Ни одной книгой из отобранной груды он не поступился. В этой истории мне больше всего понравился интерес Булата к философским работам и к истории, так редко свойственный поэтам. Он готов был рисковать неприятностями ради этих книг.
Тогда, в начале семидесятых, книги, которые мы привезли из Парижа, были для нас сокровищами».
«Получив диплом, я решил изменить свою жизнь и стать писателем, как Даниил Александрович. Помню, как я впервые приехал к нему на дачу в писательский поселок в Комарово. Мне хотелось узнать его мнение о моем литературном творчестве. Я не имел ни одной публикации, но уже написал несколько рассказов. И их передал Гранину.
— В то время были популярны семинары для начинающих писателей. Нас бесплатно привозили в Комарово, с нами занимались известные литераторы. Среди них был Гранин. И таким образом дорожка к его дому была проложена. В то время молодых писателей холили и лелеяли.
— Конечно. Мобильников тогда не было, договориться о встрече не представлялось возможным, и мы с другом отправились в Комарово, полагаясь на удачу. Двери его дома были открыты. Он нас пригласил в дом, к столу. Рассказал: «Я вчера читал ваши рассказы гостям, и всем очень понравилось». Эта фраза определила мою судьбу. Она придала мне уверенность на выбранном пути.
А после беседы за чаем он сделал мне подарок. Даниил Александрович тогда побывал в Австралии и выпустил очень веселую книжку с картинками «Месяц вверх ногами». Это была сенсация в литературе. Вольная, интересная, неформальная. Книгой об Австралии он открыл новое направление в литературе. Он много путешествовал, писал о своих впечатлениях.
С тех самых пор я находился под его влиянием и покровительством. С той встречи мы стали друзьями, и уже 60 лет я знаю, что он всегда рядом. Даже дачи у нас по соседству.
— Даниил Александрович был очень общительным человеком. На момент рассвета его карьеры пришелся и рассвет писательского поселка в Комарово. Гранин очень любил это место, всё лето проводил здесь. Здесь был Дом творчества на Кавалерийской улице. Очень душевным местом для встреч была и остается комаровская библиотека. Публика у нас в поселке — удивительная: академики, ученые, писатели, артисты.
Даниил Александрович очень дружил с семьей народного артиста СССР Евгения Лебедева, с Георгием Товстоноговым. У них была такая братская компания. Они любили устраивать застолья, ходили друг к друг в гости, а когда погода располагала — на залив купаться».
«Мои сочинения передавались из рук в руки. Классик нашей литературы Гранин тоже их прочел.
Затем пригласил меня на дачу. Мы беседовали возле кухонной плиты.
— Неплохо, — повторял Даниил Александрович, листая мою рукопись, — неплохо…
За стеной раздавались шаги.
Гранин задумался, потом сказал:
— Только все это не для печати.
Я говорю:
— Может быть. Я не знаю, где советские писатели черпают темы. Всё кругом не для печати…
Гранин сказал:
— Вы преувеличиваете. Литератор должен публиковаться. Разумеется, не в ущерб своему таланту. Есть такая щель между совестью и подлостью. В эту щель необходимо проникнуть.
Я набрался храбрости и сказал:
— Мне кажется, рядом с этой щелью волчий капкан установлен.
Наступила тягостная пауза».
«В повести «Дождь в чужом городе» Гранин, кажется, впервые подошел к проблеме, о которой в полный голос скажет позднее — в «Картине». Бедность эмоций — не исключительность, не ущербное свойство каких-то отдельных моральных уродов. Дело обстоит гораздо серьезнее, ибо в этой бедности признак времени, его влияние, его отпечаток… Герой повести Степан Чижегов написан отнюдь не как злодей. Он обычный человек, лишенный подлинного эмоционального богатства и сам немало страдающий от этого. Страдающий объективно, ибо душевно мелок и беден. Страдающий субъективно, ибо начинает осознавать бедность, неполноценность, противоречивость своих отношений с женщинами. Вот и в Новгороде, ощутив тоску по Кире, он испытывает странное желание мучить ее, подчинить себе, почувствовать свою власть над ней. Что это — жажда возмездия, уязвленное самолюбие, реванш эгоизма, возмущенного первым проблеском духовности? Наверное, и то, и другое, и третье — все это подпольные, стыдные чувства, которые разумными не назовешь. А единственное светлое, духовное он подавил в себе: «Он слышал, как она задыхалась, и ведь жалел ее, а не останавливался».
«Так и началось у них. Все произошло со смехом, само собой, как бы нечаянно, и вечером, засыпая, Чижегов подумал о ней, как думают о гулящих бабах, довольный главным образом собой.
Впоследствии он не раз пытал ее: так ли она вела бы себя, если бы появился не он, а кто другой. Кира все уклонялась, убеждая, что узнала его; в конце концов он добился: она сказала, что женщина она одинокая, свободная и может позволить себе. Странно, что это ее откровенное рассуждение и обидело его, и чем-то понравилось. Он подумал, что так лучше, никаких у него не будет обязательств.
Приезжал Степан Чижегов на лыковский завод примерно раз в два-три месяца отлаживать автоматические регуляторы. Почему они разлаживались, неизвестно, разные были предположения, однако с того раза, как запороли партию готовых деталей из-за неправильного режима, дирекция настояла, чтобы институт регулярно присылал человека для проверки. Летом и осенью командировки эти устраивали Чижегова — из Лыкова он привозил домой яблоки, вяленую рыбу, грибы. Зимой было хуже. Единственное, что как-то примиряло, это Кира. Нравилась она тем, что не докучала и ничего не требовала. Придет Чижегов, и хорошо; что есть, то и праздник. Никаких планов не строила, не загадывала, не было в ней ни прилипчивости, ни бабьего желания обязательно власть забирать.
И постепенно Чижегов доверился ей. Семью свою он ценил и гордился и детьми, и женой, которая вела все хозяйство и успевала работать в ателье. Она была веселой и умной женщиной, и Чижегов старался не доставлять ей никаких огорчений. После армии он, случалось, запивал и погуливал, в последние же годы не то что угомонился, а стал беречь жену и перед сыновьями не хотел показывать себя плохо.
Отношения свои с Кирой Андреевной Чижегов считал баловством, ничего более. Прошел год с лишним с того июньского дня, и Чижегову казалось, что ничего не изменилось. В Ленинграде он почти не вспоминал о Кире Андреевне. Появлялась она для него, когда он приезжал в Лыково. Уже в поезде, подъезжая, он представлял, как позвонит к ней в контору и она, узнав его голос, притворно деловым голосом условится… И тут он вспоминал, что надо было бы привезти ей что-нибудь, какой-нибудь пустяк: чулки, кофе, шариковую ручку, — было неловко, что опять он забыл, но тут же он успокаивал себя тем, что, может, и ни к чему приучать ее. А может, и ей самой странным показался бы такой подарок».