Тут царствует грузчик багровый…[38]
Аркадий вздрогнул, с изумлением посмотрел на Соню и замер.
А Соня тихонько продолжала:
Под нетрезвую руку
Тебя колотивший не раз…
На окне моем — кукла.
От этой красотки безбровой,
Как тебе оторвать
Васильки загоревшихся глаз?
Соня глядела в пол. Губы ее чуть-чуть шевелились. Руки были опущены, пальцы медленно перебирали складки платья.
Что ж!
Прильни к моим стеклам
И красные пальчики высунь…
Пес мой куклу изгрыз,
На подстилке ее теребя.
Кукле много недель,
Кукла стала курносой и лысой.
Но не все ли равно?
Как она взволновала тебя!
Соня вздохнула, помолчала и негромко начала опять:
Лишь однажды я видел:
Блистали в такой же заботе
Эти синие очи,
Когда у соседских ворот
Говорил с тобой мальчик,
Что в каменном доме напротив
Красный галстучек носит,
Задорные песни поет.
Соня нетерпеливо тряхнула головой, будто отгоняя что-то, отшвыривая от себя. Ладошки ее и пальцы плотно прижимались к ногам:
Как темно в этом доме! —
гневно, с болью, но тихо, очень тихо повторила она.
Ворвись в эту нору сырую
Ты, о время мое!
Размечи этот нищий уют!
Аркадий глядел на чуткие пальцы Сони, не замечая, что руки его сжимаются в кулаки, локти напряженно упираются в колени. Губы Аркадия сдавливались.
Дорогая моя! —
с нежной горечью сказала Соня, по-прежнему не повышая голоса и не отрывая глаз от пола,—
Что же будет с тобой?
Неужели
И тебе между них
Суждена эта горькая часть?
Неужели и ты
В этой доле, что смерти тяжеле
В девять — пить,
В десять — врать,
И в двенадцать
Научишься красть?
Соня снова вздохнула, теперь облегченно, гордые, властные и почти торжественные интонации просочились в ее голос.
Нет, моя дорогая!
Прекрасная нежность во взорах
Той великой страны,
Что качала твою колыбель!
След труда и борьбы —
На руках ее известь и порох,
И под этой рукой
Этой доли
Бояться тебе ль?
Соня первый раз поглядела на Аркадия, подалась к нему всем телом, заговорила почти шепотом, страстно и требовательно:
Для того ли, скажи,
Чтобы в ужасе
С черствою коркой
Ты бежала в чулан
Под хмельную отцовскую дичь, —
Надрывался Дзержинский,
Выкашливал легкие Горький, 
