Виктор Курочкин – На войне как на войне (страница 2)
«Вот жрет, свинья, – подумал Пашка, подумал без злобы, но с огромной завистью. – Попросить, что ли, еще?» – но просить не стал, а отправился в уборную.
Васин докурил цигарку и умышленно бросил мимо урны на пол. Теленков как дежурный обязан был взять разгильдяя на карандаш и доложить о безобразии курсанта старшине Горышину, но он только сказал: «Ну и скотина же ты, Васин», – и плюнул.
Сачков сидел на подоконнике и курил. Рука, в которой он держал окурок, была заголена по локоть, и на локте отчетливо выделялся розовый рубец раны… Сачков попал в училище из госпиталя. И первые дни в училище ходил с засученным рукавом, тем самым доказывая мелюзге вроде Васина, Теленкова, Малешкина и прочих, что они перед фронтовиком белогубая салага. Но после того как Птоломей, у которого были насквозь прострелены обе щеки, грубо высмеял его, Сачков только изредка закатывал рукав гимнастерки. Пашка, подавив усмешку, сказал:
– А здорово тебя, Сачков, клюнуло… Где?
– Под Вязьмой, – живо отозвался Сачков и, боясь, что его не будут слушать, стал торопливо рассказывать, какие были бои под Вязьмой.
– Ладно, ладно, сто раз слыхал, – перебил его Пашка и протянул руку: «Дай-ка я брошу». Сачков жадно стал глотать дым, так что цигарка вспыхнула синим пламенем и обожгла ему пальцы. Сачков, погасив огонь, протянул Пашке окурок – жалкий и обсосанный, в котором табаку-то осталось всего на ползатяжки… Теленков сердито швырнул окурок в унитаз и, чтобы на ком-нибудь сорвать злость, уставился на Васина.
– А я ведь, Васин, капну Горышичу. – Старшину Горышина в батарее звали Горышичем. – Перед присвоением званий это будет в самый раз.
– Ну и капай, – сказал Васин и, как больная собака, уставился в угол.
На Теленкова словно с небес свалилось вдохновение, и он принялся поучать Васина по всем правилам устава.
– Чему же ты, Васин, без трех минут офицер, будешь учить своих солдат, если ты сам за время пребывания в училище не научился соблюдать чистоту в уборной… А? Что же ты молчишь?
Васин поднял на Теленкова глаза, в них столько было боли, обиды и страха, что Теленкову стало жалко парня. Но он, подавив в себе жалость, монотонно, не повышая и не понижая тона, как это делал Горышин, продолжал наставлять:
– Вот ты, Васин, полтора часа провалялся на нарах в ожидании ужина. Палец о палец не стукнул, чтоб позаботиться о своем самоусовершенствовании. Что должен был бы дисциплинированный курсант – выпускник офицерского училища делать? А? Не знаешь?.. Читать устав. Надо всегда помнить, курсант Васин, об уставе. Ложиться спать – читать устав, и поутру, от сна восстав, – опять читать усиленно устав… А ты что за это время, за полтора часа, сделал? Ничего. Окурок бросил на пол?.. Великое дело сотворил. Родила гора мышь…
– Ну хватит, товарищ сержант, – простонал Васин.
– Что хватит, курсант Васин? – закричал Теленков. – Как стоишь, разгильдяй?.. Встать! Руки по швам!
Васин вытянулся. Губы у него дрожали.
– Вы все поняли, Васин? – растягивая слова, грозно спросил Теленков.
– Так точно, товарищ сержант, – отчеканил Васин и, опустив голову, пробормотал: – Простите, больше не буду.
– Хорошо, на первый раз прощаю… Дай-ка закурить.
Васин торопливо вытащил из кармана кисет и всыпал в руку Теленкова чуть ли не горсть махорки.
– И ему тоже, – Теленков кивнул головой на Сачкова.
– Ну это уж дудки! – сказал Васин. Показал Сачкову кулак и пошел. Но у двери остановился, покачал головой.
– Ну и ловкачи же вы!..
Сачков с Теленковым захохотали.
– Таких жмотов, как Васин, наверное, во всем училище не сыскать, – сказал Сачков.
– А я любого жмота распалю до самой… Подход надо иметь к человеку, курсант Сачков… – И Теленков снисходительно похлопал Сачкова по плечу. Сачков, который был в два раза старше Теленкова, принял доверительность дежурного, как пряник…
Теленков вышел из уборной и увидел, что у дневального из рукава шинели, как из трубы, валил дым… Это уж было из ряда вон. На посту – курить!
– Ты что, Загнишеев?.. – Теленков выразительно постучал ему по лбу согнутым пальцем.
– А кто видит-то! – огрызнулся Загнишеев.
– Прекрати, идиот… Ты что, хочешь, чтоб Горышич нас снял с наряда?
Загнишеев послюнил палец, аккуратно затушил цигарку и глубоко запрятал ее в карман…
Теленков прошелся еще три раза от бачка до тумбочки, постоял у окна, посмотрел на темный двор казармы. Одинокая лампочка на столбе качалась, и по мокрой траве скользило желтое маслянистое пятно.
«Боже мой, какая тоска! Хоть бы поскорее на фронт! – подумал Пашка. – Если будут оставлять в училище командиром учебного взвода… Ни за что! В ноги брошусь генералу, чтоб отпустили на фронт…»
Дело в том, что фамилия Теленкова все эти месяцы висела в главном учебном корпусе на Доске почета. И в довершение всего он экзамены сдал на пятерки… Командир батареи Лобарев весьма прозрачно давал ему понять, что он может быть оставлен в училище в должности командира учебного взвода… Размышления Теленкова прервал голос Птоломея:
– Дежурный, время!
– Сколько? – спросил Теленков.
– Без пяти восемь…
И в ту же минуту закричал дежурный по соседней батарее.
– Пятнадцатая! Строиться на ужин!
– Шестнадцатая, выходи строиться!
Теленков, набрав в легкие воздуха, рявкнул:
– Четырнадцатая батарея! Выходи строиться!
Четырнадцатая батарея давно ждала этой самой родной команды. Курсанты соскакивали с нар, на ходу подпоясывались ремнями и уже в строю застегивали воротнички.
– Подравняйсь! – командовал Теленков. – Смирно! – И, одернув гимнастерку, резко печатая шаг, пошел в каптерку – доложить Горышичу, что рота построена на ужин.
Через минуту из каптерки вышел сутулый Горышич в своей неизменной фуражке, полинявшей до неопределимого цвета, которая держалась не на голове, а на огромных ушах.
Пройдя туда и обратно строй, сумрачно глядя исподлобья, Горышич остановился на правом фланге и совершенно равнодушно, лениво протянул:
– А у Малешкина опять пилотка задом наперед… Куда только смотрят дежурный и помкомвзвода?
Горышич выпятил грудь и проскрипел:
– Сержант Теленков, распустить батарею.
– Разойдись! – рявкнул Теленков.
Батарея разошлась… Мимо, громко стуча по цементному полу сапогами, пошли на ужин шестнадцатая, за ней пятнадцатая…
– Батарея! Становись! – скомандовал Теленков.
Батарея торопливо строилась, выравнивая носки, Пашка сбоку следил за равнением.
– Зайцев, куда вылез? – крикнул он… Сделать Зайцеву замечание было самое приятное для Теленкова… Этого курсанта он терпеть не мог за его зазнайство и злые насмешки над теми, кто был его слабей… Теленков подал команду «смирно» и доложил старшине, что рота выстроена для следования в столовую на ужин.
– Напра-во! – скомандовал Горышич.
Рота повернулась направо и, как показалось Теленкову, безукоризненно. По крайней мере, придраться было совершенно не к чему. Но Горышич подал команду «отставить» и, подойдя к самому длинному и толстому курсанту Колупаеву, очень нежно и ласково сказал:
– Мешок с добром.
Батарея грохнула…
– Почему смех? – искренне удивился Горышич. – Над кем смеетесь? – заговорил он словами гоголевского городничего. – Над собой смеетесь… Смирно! Напра-во!
Шеренга качнулась и громыхнула сапогами…
– Отставить! – рявкнул Горышич. – Где щелчок? Я спрашиваю вас, где четкий щелчок?
У Теленкова сжались кулаки. «Ну и Змей Горыныч!.. Хлебом не корми, только дай поизмываться над курсантом». Он вплотную подошел к Горышину и лихо козырнул:
– Товарищ старшина… Батарея опаздывает…
Горышич посмотрел на него и махнул рукой.
– Командуйте, Теленков… А мне и смотреть-то на вас не хочется.
От казармы до столовой – с полкилометра. Расстояние за время учебы вымеряно солдатскими сапогами с предельной точностью. Теленков вывел батарею на улицу, подал команду «подтянись» и оглянулся назад. Горышич стоял в дверях казармы, широко расставив ноги… Батарея миновала КПП и бодро зашагала по хорошо укатанной дороге. Казалось, ничто ее теперь не остановит… Но в это время сбоку раздался ехидный голос Горышича: