Виктор Кукушкин – Расскажи мне о своей любви к Эс (страница 2)

– Я не позвонила, потому что… была занята… А вы ждали моего звонка? Скажите честно, ждали?

Прямо-таки поставила в тупик.

– Жизнь такая штука, что иногда нет необходимости отвечать на некоторые вопросы, правда?

– Наверное. Так вы расскажите мне о своей любви к той, чьё имя состоит из одних согласных? Тогда я вам обязательно позвоню! Только подождите чуть-чуть, – и девушка вновь скрылась.

Легко сказать, подождите. Больше всего на свете он не любил ждать, да и не умел, наверное. Нет ничего мучительнее, чем ждать. Когда не ждешь, всё приходит само собой, когда ждешь, всё будто специально задерживается. Он опять посмотрел перед собой, потом вновь перевел взгляд в сторону и подумал: «Моя маленькая девочка, зачем ты просишь меня рассказать о моей любви к Эс?.. Как силы разума не раскрывают перед людьми тайны раньше срока, чтобы люди не узнали, что им положено узнать только в будущем, и не поселили в своих душах хаос, так и я не хотел бы рассказывать моей маленькой девочке о своей любви. Но коль ты меня об этом просишь, и насколько я понимаю, это более всего тебя сейчас интересует, я буду рассказывать об этом по мере наших встреч и по мере твоего взросления, ведь, что такое наши встречи, если не ступени твоего взросления».

За столиком возле него опять сидела буфетчица. На этот раз она поставила перед собой порцию, очень большую порцию и ела. И смотрела на него. И снова ела. А он сказал: «Приятного аппетита», – отчего буфетчица сильно удивилась! – потом вдруг встал и вышел.

На следующий день всё повторилось заново. Девушка не позвонила, он всё утро ждал её звонка. Ему хотелось встретиться с девушкой и ровно настолько же не хотелось встречаться с буфетчицей. И он опять пришел в кафе и встал в очередь.

Буфетчица выделила его из очереди сразу, и держала его в поле зрения, пока он не оказался рядом, и попыталась широко улыбнуться, и подала ему порцию, отличную от других на отличной от других тарелке, и сказала:

– Мы всегда рады нашим постоянным клиентам!

Он хотел возмутиться, но почувствовал, что ему приятно.

Он сел за столик возле большого окна витрины и стал ждать. Вскоре на улице появился мужчина в поношенном костюме, рядом с ним – ещё двое. Не отыскав девушки, мужчина указал своим спутникам на него и что-то процедил сквозь зубы. Потом они скрылись. И, наконец, появилась она. Он проводил её взглядом до стойки ожидая ответного взгляда. Девушка встала в очередь, но, когда её очередь подошла, буфетчица с презрением осмотрела посетительницу и, поставив счеты ребром, сказала:

– Закрыто!

Девушка тоже хотела что-то ответить, но передумала, повернулась и сразу же подошла к нему.

– Привет!

– Привет! – улыбнулся он.

– Завтра я обязательно позвоню! – сообщила девушка и исчезла так же неожиданно, как появилась.

Он оставил свою порцию и тоже пошел к выходу. У стойки в это время происходил шум.

– А вы что галдите?! Превратили кафе чёрт знает во что! Не кафе, а бордель какой-то! Ещё и возмущаются…

Он шёл по узкой полоске стены словно по узкой полоске памяти мимо огромных очистных сооружений, где бурлила вода, и думал об удивительной способности воды – очищаться. Человеческая же память проносит многие воспоминания через всю жизнь и очень неохотно с ними расстаётся, и томит, и мучает, и заставляет вновь и вновь возвращаться к ним, словно к месту преступления, словно к точке отсчета, откуда жизнь могла бы развиваться заново и, возможно, совершенно по-другому.

Он шёл и думал об Эс. Вообще-то, он и раньше думал об Эс, но события последних дней обострили воспоминания. Наверное, он ещё не готов был к встрече в кафе, хотя где-то в глубине души он уже эту встречу ждал. Он ещё не освободился от образа Эс, жившего в его сознании и владеющего им, и потому не был готов к созданию нового образа. Более того, он не был даже уверен, стоит ли освобождаться от образа, ставшего столь привычным. Не важнее ли быть последовательным, до конца, несмотря ни на что, не смотря даже на то, что образ стал столь противоречивым и утратил реальные очертания? Душа его ещё находилась в спячке, в какой-то непонятной классификации чувств и была неспособна объективно оценивать происходящее, тем более адекватно на него реагировать.

Он искал логических доказательств, чтобы забыть Эс, пытался выстроить для неё своеобразный саркофаг, придумать иную форму существования, чтобы потом, разорвав паутины сомнений, отделить её образ от своей души и вернуть душе способность восприятия нового. Иначе утратив такую способность, можно стать рабом своих прежних чувств и вместе с ними погибнуть, прислуживая им по ту сторону жизни, по эту лишь совершая привычные ритуалы, утратившие смысл.

Когда он ей клялся в любви, ещё не знал, в отличие от многих, что будет дальше, что, вообще, что бывает после подобных клятв и признаний, и каким образом всё может обернуться.

Встреча в кафе перевернула многое. И хотя сейчас он по-прежнему думал об Эс разговаривал он уже не с Эс, а с той девушкой, что сидела за столиком. Он уже, можно сказать, начал свой рассказ.

В размышлениях он не заметил, как подошёл к дому.

Во время пути за ним на почтительном расстоянии двигались трое, те, что заглядывали через стекло витрины. Когда он их заметил, те остановились, сделали вид, что наблюдают за работой катка, укатывающего асфальт. Асфальт разбрасывали полные женщины в оранжевых халатах, и троим, по-видимому, сделалось приятно наблюдать за работой женщин.

Он сел на лавочку, возле дома, и тоже стал наблюдать.

Трое, почувствовав, что за ними наблюдают, усилили наблюдение. Женщинам поначалу это понравилось. По их телам будто прошел электрический заряд, вызвавший спектр эмоций и настроений. Поведение женщин менялось буквально на глазах. И в эти мгновения они, казалось, смогли вместить все типы поведений, на какие только способны женщины, несмотря на то что они продолжали укладывать асфальт. Но когда мужики перенесли свое внимание с женщин на следы, случайно оставленные в результате наблюдения за женщинами на горячем асфальте, и принялись анализировать по этим следам свое поведение, женщинам это перестало нравиться. А когда мужики уже осмысленно попытались оставить каждый свой след на асфальте, забыв о том, кому этот асфальт обязан своим рождением, женщины перешли в ярость.

Лопаты и ругань полетели с такой силой, что даже перегнали отступающих.

Потом троица стояла перед ним и очень внимательно его рассматривала. Может, им не стоило этого делать, но они, успев обвинить его во всех своих грехах, решили одним махом взять реванш и в то же время не меняли стереотип своего поведения, чтобы выглядеть правыми.

– Сидит, – сказал один.

– Сидит, – подтвердил другой.

– Интересно, как он себя поведет, если его ударить? – полюбопытствовал третий.

– А что, это идея!

– За что?

– Да за просто так. Не нравится он мне.

– Ну тогда конечно!

– Смотри, типа того – загрустил.

– Не-ет, это он гордый такой!

– Вот мы и сшибем с него эту гордость!

Они говорили так, словно его здесь не было, словно это было пустое место, судьба которого полностью зависит от них, и в то же время они говорили о нем. Но они говорили слишком долго.

Дав им возможность понаслаждаться превосходством, подумал, «и эти туда же – пытаются, как и многие сейчас, оспаривать место хозяев жизни». К тому же, он, действительно, загрустил. Он всегда грустил, когда ему необходимо было предпринять какое-то действо и очень не хотелось этого делать.

Грустим мы, грустят образы, нас окружающие, грустит всё, кроме самого предмета, вызвавшего грусть. Но это же так несправедливо!..

– К его дому уже и дорогу хорошую подвели, – эта фраза пронеслась с обидой!

Далее было невнятное бормотание, мольба, смешанная с повизгиванием, предложение своих услуг, в чём-то, непонятно в чём, в чём угодно.

– …в следующий раз… получим своё… он ещё за всё заплатит… – эти фразы трусливо прозвучали издалека и имели множество оттенков.

Девушка тоже не сразу пошла домой. Поблуждав по городу, остановилась возле киоска и принялась рассматривать газеты. Точнее, она их не рассматривала, просто стояла рядом с незнакомцем, задохнувшись перед неизвестным. Её состояние вскоре передалось незнакомцу, и тот прекратил рассматривать газеты. Возможно, в девушке жила надежда на знакомство, но, если бы этого не случилось, она б не расстроилась. Ей просто необходимо было, чтобы рядом с ней всегда находилось что-то неизвестное. Тогда можно делать всё, даже непонятно что, даже рассматривать газеты, и жизнь всё равно не будет казаться такой бесцельной и тягучей.

Она ещё некоторое время постояла возле киоска и даже успела отпраздновать в душе маленькую победу в том, что более бесстрастно, в отличие от незнакомца, смогла управлять своими эмоциями, смогла лучше него сконцентрироваться на газетах, хотя не одной из них и не запомнила. Незнакомец её больше не интересовал, потому что он проиграл, а она выиграла, потому что она перехватила инициативу. Она даже попросила у парня ручку и что-то записала в своём блокноте. Потом отдала ручку. Легкий трепет пробежал по её телу и, кажется, побоявшись, что неизвестное может оказаться известным, торопливо ушла.

Такое случалось с ней всё чаще и чаще. Побудет возле одного, возле другого и вновь спешит по лабиринтам дорог, по лабиринтам грез и фантазий, словно умелый режиссер выстраивая сложную логику своих рассуждений, направляя эту логику вместе со своей жизнью к той единственной цели, единственной развязке, оттягивая насколько возможно эту развязку, отодвигая её как можно дальше, самое важное, самое главное оставляя на потом, – и живя так, не принимая никаких решений, пока есть силы сопротивляться.